— Она знает, — сказал Краснов.

— Знает от меня. Пусть услышит от вас.

Краснов кивнул.

— Позову её. На следующей неделе.

Климов кивнул. Вышел. Тихо закрыл дверь — как всегда.

Назарову Краснов позвал в среду.

Она пришла точно в назначенное время — не раньше, не позже. Тридцать семь лет, невысокая, с короткими тёмными волосами и привычкой держать ручку в руке даже когда не пишет — рабочая привычка, записывала на ходу. Краснов видел её несколько раз в год: на совещаниях, на обходах. Каждый раз она говорила мало и точно.

— Елена Владимировна, — сказал Краснов. — Садитесь.

Она села. Ручку убрала в карман.

— Климов передал дела?

— Передаёт, — сказала Назарова. — С первого мая официально. До этого — параллельно.

— Как вам?

— Хорошо. — Она говорила без лишних слов, как Климов. Он хорошо учил. — Я знаю все процессы. Климов систему строил так, чтобы она работала без него. Поэтому она работает.

— Я знаю. — Краснов посмотрел на неё. — Я хочу сказать вам одну вещь, которую Климов, думаю, говорил — но пусть скажу и я.

Назарова ждала.

— Независимость службы контроля — это не традиция и не личная позиция Климова. Это политика завода. Она не меняется. Если кто-то давит — приходите ко мне. Если давлю я — идите к председателю совета. — Краснов говорил ровно. — Служба не работает, если она лояльна. Она работает, если она честна. Я это понимаю и поддерживаю. Всегда.

Назарова смотрела на него.

— Климов говорил, что вы так скажете, — сказала она.

— И что вы ответили?

— Что подожду и услышу сам. — Пауза. — Услышала.

Краснов кивнул.

— Есть вопросы?

— Один. — Назарова взяла ручку из кармана — рефлекторно. — По платформе. Служба должна войти в проект на каком этапе?

— На каком считаете нужным.

— На нулевом. До начала проектирования, не после. — Она говорила без агрессии, просто точно. — Климов входил в проекты после. Я хочу иначе. Дешевле исправлять на бумаге, чем в металле.

— Согласен, — сказал Краснов.

— Тогда мне нужен доступ к переговорам с итальянцами. К техническому заданию.

— Будет доступ.

— И к немецкому протоколу по двигателю.

— Будет.

Назарова кивнула. Встала.

— Виктор Семёнович. — Она помялась секунду — редко она мялась. — Климов сказал мне про Верещагина. Что это был его первый акт.

— Да.

— Я запомнила. — Она посмотрела на него прямо. — Если мне придётся писать акт на кого-то важного — я напишу.

— Знаю, — сказал Краснов. — Поэтому вы здесь.

Назарова кивнула. Вышла.

Краснов сидел один. За окном апрель перешёл в тепло — по-настоящему, не понарошку. Листья на тополях во дворе уже развернулись полностью.

Он думал о Климове. О том, что тот пошёл в группу по кузовной геометрии — три молодых человека, которые, скорее всего, не знали, кто такой Климов и сколько лет он держал независимый контроль. Для них он будет просто технолог, пожилой, аккуратный, который точно меряет и точно говорит.

Это было правильно. Климов не нуждался в том, чтобы его знали. Ему нужна была задача.

Краснов вспомнил их первый разговор — семьдесят восьмой год, первая неделя Климова. «Отклонение по шероховатости. Верещагин держал это так три года, потому что никто не мерил». Просто сказал. Без предисловий, без извинений, без «понимаю, что неудобно».

Двадцать четыре года этого — вот что было.

Он взял чистый лист. Написал наверху: «Приказ о переводе». Начал писать.

Это был один из тех документов, которые он писал сам.

Климов появился в группе по платформе в мае — тихо, как он всё делал. Не представился начальнику группы как бывший начальник службы контроля — просто пришёл, сказал что его перевели, попросил показать рабочее место.

Краснов узнал об этом от начальника группы — молодого инженера Соловьёва, которому было двадцать восемь лет. Соловьёв пришёл немного растерянный.

— Виктор Семёнович. У нас в группе новый технолог. Климов Сергей Сергеевич.

— Знаю.

— Я не знал, что он… — Соловьёв замолчал.

— Что именно?

— Ну, что он столько лет… что это он строил всю систему контроля. — Соловьёв смотрел на него. — Он не сказал. Я случайно узнал, коллега рассказал.

— И что?

— Ну… — Соловьёв помолчал. — Я думаю, может, его лучше поставить старшим? Или…

— Нет, — сказал Краснов. — Он сам попросил место технолога. Это его выбор. Ваша задача — дать ему задачу, которая требует его уровня. А уровень у него высокий — вы это скоро поймёте.

Соловьёв кивнул. Ушёл немного озадаченный.

Через три недели пришёл снова — уже не озадаченный.

— Виктор Семёнович. По Климову.

— Да.

— Он нашёл проблему в стыке A-стойки с порогом. Мы туда месяц смотрели, ничего не видели. Он посмотрел два дня и нашёл. — Соловьёв помолчал. — Объяснил — просто, понятно. Не как старший младшему. Просто как коллега коллеге.

— Хорошо, — сказал Краснов.

— Очень хорошо. — Соловьёв помолчал ещё. — Можно я скажу кое-что?

— Говори.

— Я рад, что он у нас. — Он сказал это просто, без украшений. — Это другой уровень мышления. Мы учимся просто находясь рядом.

Краснов смотрел на него.

— Скажите ему это, — сказал Краснов. — Не мне.

Соловьёв кивнул.

— Скажу.

Он ушёл. Краснов остался с документами.

Климов нашёл проблему в стыке A-стойки за два дня. Конечно нашёл. Двадцать четыре года он искал проблемы — это стало способом видеть мир. Это не выключается, когда меняется должность.

Правильный конец, думал Краснов. Не уход — продолжение. Другое, но продолжение.

Он взял следующий документ.

Краснов пришёл в цех три в среду, в начале ноября.

Плановый обход — первая среда каждого месяца, это было правилом с восемьдесят пятого года. Восемнадцать лет одно и то же: первая среда, обход, цех за цехом, потом запись в журнал. Менялись люди, менялось оборудование, менялось то, на что смотрел, — но первая среда не менялась.

Рашидов был в цехе три, как всегда. Они встретились у второго участка — Рашидов шёл с другого конца, увидел Краснова, изменил направление. Это была привычка двух людей, которые двадцать лет ходили по одному заводу: они сближались, не договариваясь.

— Николай Петрович.

— Виктор Семёнович.

Они встали рядом. Смотрели на участок. Работала смена — трое на токарных, один на фрезерном, в дальнем углу наладчик возился с оснасткой.

Молчали.

Это была особенность их разговоров — молчание было частью их, а не паузой между словами. Краснов ценил людей, которые умели молчать. Таких было немного.

— Как идёт? — спросил Краснов.

— Идёт. — Рашидов смотрел на токарей. — Вот этот, крайний слева, — Зайцев, второй разряд — прогресс. Три месяца назад резец держал неправильно. Сейчас — правильно.

— Кто учил?

— Сам учу. Больше некому — старых мастеров осталось двое, один на пенсию в следующем году.

— Проблема?

— Решаемая. — Рашидов пожал плечами. — Учу медленно, но учу. Зайцев схватывает.

Краснов смотрел на Зайцева. Молодой, лет двадцати двух, сосредоточенный. Держал резец теперь, видимо, правильно — Краснов угадывал это по тому, как парень не поправлял хват каждые несколько секунд.

— Сколько лет ты здесь? — спросил Краснов.

— С восьмидесятого. Двадцать три года.

— Я с семьдесят седьмого.

— Знаю.

Они помолчали снова. Зайцев снял деталь, промерил, поставил следующую заготовку.

— Витёк, — сказал Рашидов. Это было редко — по имени, по-старому. — Ты думаешь уходить.

Краснов не ответил сразу. Не потому что не знал — потому что хотел ответить точно.

— Думаю, — сказал он.

— Когда?

— Конец следующего года, скорее всего. — Краснов смотрел на цех. — Платформа выйдет на нормальный ход. Инвестор войдёт в ритм. Назарова устоится. Власов знает всё, что надо знать. — Пауза. — Тогда.

Рашидов кивнул. Не удивился — принял как информацию, которую, видимо, ждал.