— Я к этому, наверное, и приду, — сказал он. — К инженерии. Не знаю где. Может, тут. Может, там.

— Может, там, — согласился Краснов спокойно. — Это нормально.

— Ты не против?

— Я говорил.

— Помню. — Андрей помолчал, потом сказал, отдельно, как будто только сейчас вспомнил, хотя ясно было, что приберёг напоследок: — Я был у Хауса.

Рита поставила тарелку.

— Он меня принял, — продолжал Андрей. — Я нашёл по адресу, который ты дал. Думал, неудобно, чужой старик. А он провёл меня по заводу. Целый день. По Porsche, по конструкторскому. Показывал, объяснял. Я половину не понял, но половину понял, и это было… — Андрей подбирал слово, — … это было лучшее, что там было. Лучше всего.

— Я знаю, — сказал Краснов. — Он написал мне.

— Что написал?

Краснов посмотрел на сына.

— Что ты задавал правильные вопросы.

Андрей замер.

— Это… — он не сразу нашёлся. — Это он так сказал? Прямо так?

— Прямо так. На немецком, но смысл такой.

— Это комплимент?

— От Хауса, — сказал Краснов, — это больше, чем комплимент. Хаус не раздаёт похвал. За десять лет он мне их сказал, может, три. Если он написал, что ты задавал правильные вопросы, — значит, ты задавал правильные вопросы. Он не говорит из вежливости.

Андрей сидел тихо. Краснов видел, что сыну это важно — важнее, чем тот покажет, — и не стал смотреть прямо, дал ему время.

— Он странный, — сказал Андрей наконец. — Хаус. Сухой, как ты. Но когда он что-то объясняет про железо — у него глаза другие. Как будто железо для него живое.

— Для него живое, — сказал Краснов. — Для меня тоже. Это профессия такая.

— Я, кажется, тоже так начинаю.

— Знаю, — сказал Краснов. — Видел по твоим вопросам про станки зимой. Ты их не из вежливости задавал.

Андрей улыбнулся — пойманный.

Потом они ещё сидели, и Рита наконец села тоже, и разговор пошёл легче, про мелочи, про немецкую еду, про то, как Андрей объяснялся первый месяц на пальцах. И в какой-то момент Краснов поймал себя на том, что смотрит на сына и не знает, что будет дальше, — и это было единственное, чего он не знал во всей своей второй жизни. Завод он знал. Девяностые он знал. Ряжских, дефолт, что будет с заводом и со страной — знал в общих чертах. А вот сидящего напротив сына, который только что вернулся из Штутгарта другим, — не знал. Куда тот пойдёт, где осядет, кем станет.

И это незнание было хорошим. Едва ли не лучшим, что у него было.

— Спать, — сказала Рита наконец. — Поздно. Завтра доскажешь.

Андрей встал, пожелал спокойной ночи, ушёл к себе. Краснов слышал, как сын ходит по своей комнате — раскладывает вещи, обживается обратно. Знакомый звук, по которому Краснов скучал три месяца, не признаваясь себе, что скучает.

— Он вырос, — сказала Рита тихо.

— На три месяца.

— На больше, чем три месяца. — Она смотрела в сторону его комнаты. — Витя, он уедет. Когда-нибудь. Совсем.

— Уедет, — сказал Краснов. — Когда-нибудь.

— И ты правда не против?

Краснов подумал.

— Я против того, чтобы он не жил свою жизнь, — сказал он. — А куда эта жизнь его приведёт — это уже не моё дело. Моё дело было дать ему выбор. Я дал.

Рита кивнула. Они посидели ещё немного в тишине, в которой за стеной обживался вернувшийся сын, и эта тишина была хорошая, полная.

Потом погасили свет.

Петухов пришёл с таблицей в конце февраля.

Не с одной — с несколькими, скреплёнными в верхнем углу скрепкой, исписанными карандашом по полям. Это была его привычка: не стирать, а добавлять, так что края листов были серые от плотной карандашной работы.

— Первое собрание акционеров — апрель, — сказал он. — По уставу обязаны провести не позже четырнадцатого. — Он открыл верхний лист. — Вот расклад. У нас сейчас пятьдесят один и три. У Ряжских через «Инвест-Капитал» и ещё три прокладки — шесть и одна. Остальное — мелкие держатели, большинство из них рабочие, но есть несколько физических лиц, которых я не могу отследить чисто.

— Это опасно?

— Шесть процентов — нет. — Петухов перевернул лист. — Но он придёт не один. Он придёт с юристами, которые будут задавать правильные вопросы. И с аудиторами, которые будут просить документы. Это законно. Это его право как акционера. Вопрос в том, к чему они будут подводить.

— К дивидендам.

— Да. — Петухов кивнул. — Это единственный рычаг, который у него есть. Формально у нас три года прибыли без дивидендов. Мы всё реинвестировали. Это правильно, я в этом убеждён. Но это уязвимость — миноритарий имеет право спросить, почему он не получает ничего.

Краснов взял верхний лист, посмотрел на цифры. Три года — прибыль небольшая, потому что инфляция съедала номинал, но она была. Расходы на модернизацию оборудования, на стандартизацию операционных карт, на контрольную службу Климова. Всё это выглядело как трата, а не как инвестиция — для того, кто хочет так это выставить.

— Покажи, как они будут строить вопрос, — сказал Краснов.

Петухов взял чистый лист. Нарисовал таблицу от руки — три столбца: год, прибыль, дивиденды.

— Они скажут: вот прибыль за девяносто второй. Небольшая, но есть. Дивиденды — ноль. Вот девяносто третий — прибыль выросла. Дивиденды — ноль. Вот девяносто четвёртый. Прибыль выросла ещё. Дивиденды — ноль. — Петухов отложил карандаш. — Простая картина. Предприятие зарабатывает деньги, акционеры не получают ничего. На этом основании они потребуют изменения дивидендной политики.

— А контраргументы?

— Рекламации. Рост объёма. Что конвейер не останавливался. Что мы удержали поставщиков, когда вся отрасль сыпалась. — Петухов помолчал. — Это реальные аргументы. Но они не финансовые. Юрист Ряжских скажет: это хорошо, но акционеры хотят денег, а не историй.

— Тогда надо отвечать финансово.

— Я считал. — Петухов взял третий лист. — Вот: если бы мы выплачивали дивиденды в девяносто втором и третьем, и одновременно делали то, что делали, нам не хватило бы оборотных средств на закупку в феврале девяносто третьего. Та самая задержка зарплаты на три недели. Её бы не было три недели — она была бы три месяца. — Он говорил ровно, без драматизма. — Я могу это показать через баланс.

— Хорошо. — Краснов кивнул. — Готовь это. Полный расчёт, с балансом и движением денег. Чтобы видно было: дивиденды в девяносто третьем — это три месяца без зарплаты для тех, кто сейчас сидит в зале.

— Понял.

— И ещё одно. — Краснов помолчал. — Ряжских придёт с цифрами, подготовленными против нас. Мы должны прийти с цифрами, подготовленными за нас. Но не только цифрами. Рабочие-акционеры — они пришли не за финансовым отчётом. Они пришли посмотреть, как директор держит завод. Это другое.

Петухов смотрел на него.

— Вы хотите, чтобы я подготовил что-то для зала, а не для юристов.

— Для зала и для юристов. Одновременно. — Краснов встал. — У нас полтора месяца. Давай работать.

Они готовились три недели.

Петухов собрал документацию — не просто баланс, а полный разрез: откуда деньги пришли, куда ушли, что купили, что получили взамен. Километраж операционных карт, если пересчитать на сэкономленный брак. Стоимость рекламационных выплат в восемьдесят девятом — и в девяносто четвёртом, разница в шестьдесят процентов. Климов дал отдельную таблицу по качеству — он вёл её с восемьдесят пятого года, скрупулёзно, без пропусков. Рашидов написал справку по цеху три — кратко, в три абзаца, сухо, как он умел.

Краснов читал всё это по вечерам и думал: они строили девять лет, и вот оно, в бумагах. Девять лет работы — в таблицах Петухова и таблицах Климова, в трёх абзацах Рашидова.

За три дня до собрания Климов пришёл с другим.

— Виктор Семёнович. — Он сел, положил руки на колени, как всегда. — По Ряжских. Я посмотрел, кого он везёт.

— Откуда знаешь, кого везёт?

— У меня есть источник в регистраторе. — Климов сказал это без тени, просто факт. — Он подал список представителей для участия в собрании. Четыре человека. Двое — его юристы, я их нашёл через реестр адвокатов. Специализация — корпоративные споры и поглощения. Не просто акционерные вопросы — именно поглощения. — Пауза. — Третий — аудитор, работает с несколькими промышленными предприятиями, у двух из них сменилось руководство после аудита. Четвёртый — по документам финансовый консультант, по факту — я не нашёл о нём ничего. Пустой человек.