— Сколько человек?

— Пять. Нечётное число, чтобы голосовать.

— Вы — председатель?

— Пока жив — да. После — не знаю ещё. Об этом надо думать.

Санин кивнул. Записал. Перевернул страницу блокнота.

— Хорошо. Давайте я сделаю проект документов. Две недели. Потом — обсуждение, правки, потом — переговоры с акционерами.

— Устраивает.

— Ещё один вопрос, — сказал Санин. — Личный, если позволите.

— Говорите.

— Вы хотите, чтобы принципы пережили вас, — сказал Санин. — Это понятно. Но принципы, вшитые в устав, — это не то же самое, что принципы, которые люди понимают и разделяют. Устав можно обойти. Людей — труднее. — Он смотрел на Краснова. — Вы думаете об этом?

— Думаю, — сказал Краснов. — Поэтому завод — это не только фонд. Это ещё люди, которые там работают. Если они понимают — устав нужен только как страховка. Если не понимают — устав не поможет.

Санин смотрел на него.

— Вы давно об этом думаете.

— Тридцать лет, — сказал Краснов.

Документы Санин принёс через восемнадцать дней, не через две недели. Пришёл сам, в Тольятти, с папкой и блокнотом.

Они сидели у Краснова — в маленьком кабинете советника, без стеклянной перегородки. Санин раскладывал листы, объяснял каждый пункт. Краснов читал сам — медленно, как всегда читал документы. Задавал вопросы. Санин отвечал.

Три вопроса потребовали правки. Формулировка по кадровой преемственности — слишком широкая, можно оспорить. Санин предложил сузить: не «мастера и начальники участков», а «ключевые производственные должности по перечню». Перечень составляют вместе. Краснов согласился.

Второй вопрос — по финансированию фонда. Санин объяснил: фонд должен иметь собственные средства, иначе — пустая структура. Краснов переведёт часть своих акций в фонд, фонд будет получать дивиденды. Это обеспечит независимость.

Третий — по попечительскому совету. Санин рекомендовал прописать требования к членам совета: профессиональный ценз, производственный опыт, независимость от акционеров. Краснов думал долго. Потом сказал: добавьте ещё одно требование. Член совета должен проработать на производственном предприятии не менее десяти лет.

Санин записал.

— Кого вы уже думаете включить?

Краснов назвал двоих — Рашидова и Климова. Санин записал фамилии.

— Оба с завода?

— Оба. Ещё нужны трое. Думаю.

— Время есть, — сказал Санин. — Совет можно формировать постепенно.

Они проработали ещё два часа. Санин ушёл в шесть вечера с правленым проектом. Краснов остался с копией.

Марченко среагировал иначе, чем Краснов ожидал.

Краснов ждал сопротивления — не личного, корпоративного. Новый инструмент, который ограничивает директора, обычно встречает директорский рефлекс: зачем это надо, давайте обсудим. Марченко сказал другое.

— Виктор Семёнович. Это защищает и меня.

— В каком смысле?

— В смысле следующего директора. — Марченко говорил спокойно. — Я не знаю, сколько буду здесь. Год, десять лет — не знаю. Если после меня придёт кто-то, кто захочет разобрать завод на части и продать по кускам — фонд этому помешает.

— Именно, — сказал Краснов.

— Тогда я за.

Инвестор — тот самый, из производственников, с которым подписывали в две тысячи первом — думал дольше. Попросил две недели. Краснов дал. Через неделю позвонил сам.

— Виктор Семёнович. Я смотрел документы. Один вопрос.

— Говорите.

— Вето по программе качества. Это значит, что если инвестор захочет сократить службу контроля ради экономии — фонд заблокирует?

— Да.

— А если экономическая ситуация потребует сокращений?

— Тогда сокращайте всё, что не входит в перечень фонда, — сказал Краснов. — Административный персонал, маркетинг, что угодно. Но не производственный контроль. Это то, что держит качество. Это то, что держит репутацию. Репутация дороже любой экономии на службе.

Молчание на том конце.

— Хорошо, — сказал инвестор. — Я согласен. Но хочу одно условие.

— Говорите.

— Фонд ежегодно отчитывается перед советом директоров. Не запрашивает согласование — отчитывается. Чтобы акционеры понимали, как фонд использует свои права.

— Разумно, — сказал Краснов. — Принимаю.

Документы подписали в апреле. Регистрация — в мае.

«Фонд технологического развития». Учредитель — Краснов Виктор Семёнович. Председатель попечительского совета — он же. Члены совета пока двое: Рашидов и Климов. Троих ещё предстояло найти.

Краснов подписал последний лист. Санин сложил документы в папку.

— Поздравляю, — сказал Санин. Не торжественно — как поздравляют с завершённой работой.

— Спасибо.

— Это будет работать, — сказал Санин. — Если люди в совете будут правильные.

— Будут, — сказал Краснов.

— Вы уверены?

— В двоих — уверен. — Краснов убрал свою копию в портфель. — Остальных найду.

Вечером того же дня Краснов шёл через завод домой — пешком, он иногда так делал, когда погода позволяла. Майский вечер, ещё светло, тепло.

У курилки административного корпуса стояли двое — молодые, из нового поколения инженеров. Говорили вполголоса. Краснов шёл мимо, замедлился — не специально, просто темп чуть упал у поворота.

— … говорят, Краснов фонд зарегистрировал. Чтобы завод нельзя было продать.

— Слышал. Странно это.

— Почему странно?

— Ну, он же ушёл. Зачем ему?

Пауза. Краснов уже прошёл поворот, шёл дальше, но слышал ещё.

— Ну это же Краснов.

Молчание. Это молчание — как ответ, который объясняет всё и не объясняет ничего одновременно.

Краснов шёл домой. Думал о том, что услышал. Не с удовольствием — просто отметил. «Ну это же Краснов» — это и есть то, что Санин назвал «люди, которые понимают». Не устав понимают — понимают, что есть вещи, которые Краснов делает определённым образом, и этот образ стал частью завода.

Это не строилось намеренно. Это просто получилось за тридцать лет.

Он пришёл домой. Рита сидела с книгой.

— Зарегистрировали? — спросила она, не отрываясь от страницы.

— Зарегистрировали.

— Хорошо.

Она перевернула страницу. Краснов прошёл на кухню, поставил чайник. Смотрел в окно — на заводские огни в вечернем небе.

Фонд существовал. Принципы теперь были не только в людях — в бумаге. Бумага горит, люди умирают, но за бумагой — снова люди, которые её подписали и понимают зачем. Это лучше, чем просто люди. Это и есть институт.

Чайник закипел.

Марченко пришёл в цех три во вторую среду октября.

Не в первую — в первую он не успел, было совещание с инвестором, перенёс. Краснов об этом не узнал сразу, узнал позже от Рашидова. Рашидов сказал об этом без интонации — просто факт: «Марченко был в среду, не в первую».

— В первую не успел, — сказал Краснов.

— Знаю. — Рашидов помолчал. — Пришёл во вторую. Это лучше, чем не прийти.

Это было рашидовским великодушием — редким, но настоящим.

Марченко в цехе вёл себя иначе, чем ожидал Краснов. Он не пытался понравиться — это было бы неправильно, и Рашидов это видел бы сразу. Просто ходил, смотрел, задавал вопросы. Вопросы были про производство — не про людей, не про климат в коллективе. Про производство.

— Почему третий участок работает медленнее второго? Одинаковые операции, разная производительность.

Рашидов посмотрел на него. Потом на третий участок.

— Станок, — сказал он. — На третьем участке правый токарный — ему тридцать лет. Люфт в суппорте. Работает, но медленнее. Заявку на ремонт подавал трижды.

— Почему не отремонтировали?

— Очередь на ремонтный участок. — Рашидов говорил ровно, без жалобы. — У нас одна бригада ремонтников на весь завод.

Марченко записал.

— Я посмотрю.

— Посмотрите, — сказал Рашидов.

Это было не благодарностью и не скептицизмом — просто принял к сведению. Посмотрит или не посмотрит — это покажет время.

Марченко посмотрел. Через четыре дня Краснов услышал от Власова: бюджет ремонтного участка расширили, взяли двух дополнительных слесарей. Очередь стала короче.