Зарплаты задерживали трижды. Первый раз — на неделю, деньги нашлись через партию автомобилей, которую Петухов быстро конвертировал в наличные через дилера. Второй раз — на две недели. Третий — на три.

Третья задержка была в январе 1993-го.

Краснов вышел в цех на второй день задержки. Прошёл по участкам, остановился в нескольких местах. Разговаривал.

— Задержка три недели, скорее всего, — говорил он прямо. — Деньги будут. Я вас не обманываю.

Люди слушали. Кто-то спрашивал — когда точно. Краснов отвечал: не знаю точно, знаю что будут. Кто-то молчал. Один молодой сварщик из третьего корпуса — Краснов не знал его по имени — сказал:

— Виктор Семёнович, а если не будут?

— Тогда я первый скажу, что не будут, — ответил Краснов. — И мы будем решать вместе.

Сварщик кивнул. Это, кажется, было важнее любого обещания — то, что директор не обещает невозможного.

Деньги появились на восемнадцатый день — Петухов нашёл схему через московский банк, который принял автомобили как обеспечение краткосрочного кредита. Выплатили. С задержкой, но выплатили.

Вечером того дня Краснов приехал домой поздно. Рита была на кухне — убирала посуду, не спала.

— Ты ел? — спросила она.

— Нет.

— Сядь.

Она поставила на стол. Краснов ел — молча, торопливо сначала, потом медленнее. Рита сидела напротив с чашкой чая.

— Это надолго? — спросила она, когда он отложил вилку.

— Года три, — сказал Краснов. — Может, два с половиной.

— Ты знаешь?

— Думаю.

Рита кивнула. Встала, убрала тарелку.

— Андрей завтра спрашивал, почему у нас нет денег на велосипед.

— Что ты ему сказала?

— Что велосипед будет. Потом.

— Правильно.

— Витя.

— Да.

— Ты справляешься.

— Стараюсь.

Она ушла. Краснов сидел ещё немного. За окном был январь, тёмный, дальний заводской свет. Тот же, что всегда.

Три года, думал он. В первой жизни он смотрел на это из Ингольштадта — в немецких газетах, в разговорах с другими эмигрантами. Знал в общих чертах: бартер, задержки, криминал, выживание. Теперь — изнутри.

Смотреть издали и жить внутри — разные вещи.

Это он понимал теперь точнее, чем раньше.

Ряжских появился в феврале 1993-го.

Не сам — сначала звонок из секретарши: «Некий господин Ряжских просит о встрече, говорит — по вопросу инвестиций». Краснов попросил узнать, от чьего имени. Перезвонили: «Говорит, представляет частный консорциум».

Краснов назначил встречу на следующий день — в своём кабинете, в рабочее время.

Ряжских оказался моложе, чем Краснов ожидал. Лет тридцати, не больше. Хорошо одетый — не кричаще, но дорого, это чувствовалось в деталях. Чёткая речь, правильные слова. Говорил уверенно, но без наглости. Производил впечатление человека, который умеет производить впечатление.

— Виктор Семёнович, мы видим в ВАЗе очень перспективный актив, — начал он. — В нынешних условиях многие заводы испытывают трудности с ликвидностью. Мы готовы обсудить вхождение в капитал — это дало бы вам доступ к финансовому ресурсу.

— Чьи деньги? — спросил Краснов.

— Частный капитал.

— Конкретнее. Физические лица, юридические лица, откуда происхождение средств?

Ряжских улыбнулся — спокойно, как улыбаются на ожидаемый вопрос.

— Это конфиденциальная информация на данном этапе.

— Тогда разговора нет, — сказал Краснов. — Приходите с документами о происхождении средств, с раскрытием структуры собственности консорциума. Тогда разговор.

Ряжских кивнул. Встал.

— Понимаю. — Пауза. — Мы можем начать с меньшего. Небольшой миноритарный пакет — несколько процентов. Это не требует полного раскрытия.

— Акции не продаются.

— У ваших рабочих есть личные акции. Это их право — продавать.

— Их право, — согласился Краснов. — Но не наше обязательство с вами разговаривать о том, что не продаётся.

Ряжских посмотрел на него — без враждебности, оценивающе.

— Хорошо. — Встал. — Мы вернёмся к этому разговору.

— Двери открыты, — сказал Краснов. — Если придёте с документами.

Ряжских ушёл.

Краснов записал в тетрадь: «Ряжских. Частный консорциум. Интерес к акциям. Источник не раскрывает. Следить».

Следил. Через полгода Петухов доложил: в реестре акционеров появился новый держатель — ООО «Инвест-Капитал», зарегистрировано в Москве три месяца назад, уставный капитал минимальный. Владеет двумя процентами акций ВАЗа, купленными у физических лиц.

— Ряжских?

— Скорее всего. Прямой связи пока нет, но структура характерная.

Два процента — это не опасно. Это ноготь. Но ноготь, который начинает расти.

К концу 1993-го — три процента. Краснов смотрел на цифру в еженедельном отчёте Петухова и думал о том, что это медленно, методично, без спешки. Именно так, как работает он сам — только в другую сторону.

Ряжских появился второй раз в декабре — снова без предупреждения, снова через секретаршу. На этот раз Краснов попросил его подождать двадцать минут. Просто чтобы было понятно, кто здесь хозяин времени.

— Виктор Семёнович, — начал Ряжских, садясь. — Я вижу, что вы серьёзный человек. И я хочу говорить серьёзно.

— Говорите.

— У вас есть проблема с ликвидностью. Задержки зарплат, бартерные схемы — всё это временные решения. Завод нуждается в нормальных деньгах. Мы можем их дать.

— Чьи деньги, — повторил Краснов.

Ряжских на секунду изменил выражение — что-то промелькнуло, не раздражение, что-то другое. Потом снова спокойно.

— Я готов раскрыть часть информации. Основной источник — коммерческий банк, работаем с несколькими промышленными предприятиями.

— Какими предприятиями?

— Это конфиденциально.

— Тогда это не раскрытие, — сказал Краснов. — Это декларация о намерении раскрыть. Мне нужны документы, а не слова.

Ряжских смотрел на него. Потом встал.

— Хорошо. Я вернусь с документами.

Он вернулся — через месяц, с папкой. Краснов передал папку Петухову и заводскому юристу. Они изучали три дня.

— Что там? — спросил Краснов.

— Банк реальный, — сказал юрист. — Но конечный бенефициар — через три оффшорных уровня. Нидерланды, Кипр, ещё один уровень не раскрыт.

— Деньги чистые?

— Не знаю. Это не то, что можно проверить на нашем уровне.

Краснов подумал секунду.

— Нет, — сказал он.

— Вы уверены?

— Да.

Он позвонил Ряжских сам — это было впервые.

— Ваши документы изучили. К сожалению, структура собственности не раскрыта в достаточной мере. Мы не можем работать с капиталом, происхождение которого непрозрачно.

— Виктор Семёнович, — сказал Ряжских. Голос был по-прежнему ровный. — На рынке мало капитала с полностью прозрачным происхождением.

— Я знаю, — сказал Краснов. — Это наш выбор.

Молчание.

— Хорошо, — сказал Ряжских наконец. — До следующего разговора.

— До следующего, — сказал Краснов.

Он положил трубку и записал в тетрадь: «Ряжских — 3%. Второй разговор. Отказ. Вернётся».

Вернётся, думал он. Это не конец разговора. Это первые ходы.

Рогов позвонил в марте 1994-го, в пятницу, под вечер.

Краснов узнал звонок раньше, чем услышал голос, — секретарша сказала: «Москва, АЗЛК, Рогов лично», и в самом этом «лично» было что-то не то. Рогов не звонил лично уже года полтора. Они переписывались через помощников, обменивались сводками, поздравляли друг друга с Новым годом короткими телеграммами. Последний живой разговор был зимой девяносто второго, и тогда Рогов ещё держался — рассказывал про новую модель, про переговоры с французами, про то, что мэрия обещала поддержку.

Краснов снял трубку.

— Витя.

Связь была плохая — Москва шла с эхом, голос Рогова приходил с задержкой в полсекунды, как будто из-под воды.

— Слушаю.

— Нас останавливают.

Краснов не ответил сразу. Стоял, прижав трубку плечом, смотрел в окно на двор. Шёл мокрый снег, последний в эту зиму, оседал на крышах корпусов и тут же таял.