Петухов кивнул, собрал листы. У двери остановился.

— Виктор Семёнович.

— Да.

— Вы, наверное, правы. — Он сказал это без удовольствия, как человек, который проиграл спор и признаёт это честно. — Просто двадцать процентов… тяжело отдавать, когда денег нет.

— Знаю, — сказал Краснов. — Поэтому это и трудно. Если бы было легко — не было бы выбора.

Петухов ушёл. Краснов остался со списком из семи позиций, из которых одна теперь была закрыта дорогим, но чистым вариантом, а шесть ещё ждали.

Курский договор подписали через две недели. Дороже, медленнее в доставке — фуры шли через полстраны, — но Петухов знал курян лично, и на их слово можно было опереться, а в девяносто четвёртом слово стоило дороже любого договора.

Через месяц Краснов ехал в Самару по другому делу и сделал крюк. Не зачем-то конкретно — просто свернул на дорогу, которая вела мимо площадки, где когда-то собирались строить совместное производство с москвичами. Идея была старая, ещё восемьдесят девятого года: АЗЛК и ВАЗ вскладчину ставят завод узлов, общих для обеих платформ. Тогда не сложилось — не хватило денег, потом не до того стало. Теперь не сложится уже никогда.

Площадка стояла пустая. Бетонные плиты основания, бурьян, проросший в швах, ржавая арматура. Кто-то когда-то начал, залил фундамент — и бросил. Краснов остановил машину на обочине, не выходя, посмотрел на это поле минуту.

Вот так это и выглядит, подумал он. Не катастрофа, не пожар, не взрыв. Просто фундамент, который зарос травой. Просто завод, который останавливают «в плановом порядке». Просто токарь седьмого разряда, который возит куртки из Польши.

Рогов делал всё правильно. И вот — бурьян в швах.

Он завёл машину и поехал дальше. Не стал задерживаться. Смотреть на это долго не было ни смысла, ни сил.

Вечером он зашёл в цех три — без повода, просто шёл с проходной и зашёл.

Рашидов был на месте — он почти всегда был на месте, в смену и не в смену, как будто цех был его домом, а квартира — местом, где он ночует. Он стоял у второго участка, смотрел, как молодой фрезеровщик снимает деталь, и по лицу Рашидова Краснов видел, что фрезеровщик делает что-то не так, но Рашидов ждёт — даёт парню дойти самому.

— Николай Петрович.

— Виктор Семёнович. — Рашидов не обернулся, продолжал смотреть на фрезеровщика. — С проходной?

— С проходной.

Они постояли молча. Фрезеровщик домерил деталь, нахмурился, что-то поправил в установке, пустил снова. Теперь пошло ровно. Рашидов чуть заметно кивнул — сам себе.

— Москва встала, — сказал Краснов. — АЗЛК.

— Слышал. — Рашидов помолчал. — Совсем?

— Совсем.

Рашидов покачал головой — не удивлённо, скорее устало.

— А мы вот стоим, — сказал он. Не хвастаясь — констатируя, как Климов констатировал бы факт измерения. — Третья смена идёт. Конвейер идёт.

— Идёт, — сказал Краснов.

— Почему они встали, а мы нет?

Краснов подумал.

— Начали раньше, — сказал он. — На полтора года. Вот и вся разница.

Рашидов посмотрел на него — коротко, оценивающе, как смотрел редко.

— Полтора года, — повторил он. — Из-за полутора лет — завод или не завод.

— Из-за полутора лет.

Они ещё постояли. Фрезеровщик снял готовую деталь, поставил следующую заготовку, начал заново. Стружка вилась из-под фрезы, падала в поддон. Свет ламп, ровный гул, запах СОЖ и металла — всё то же, что было десять лет назад, и двадцать, и тридцать.

— Ладно, — сказал Краснов. — Пойду.

— Иди, — сказал Рашидов. И, когда Краснов уже отвернулся: — Витёк.

Краснов остановился.

— Хорошо, что начали раньше, — сказал Рашидов.

Краснов кивнул. Пошёл к выходу.

У двери цеха он, по привычке, обернулся — посмотрел на цех ещё раз. Станки, люди, стружка, свет. Всё на месте. Всё работает.

Москва встала. Они — нет.

Он вышел.

Андрей подбирался к разговору неделю.

Краснов это заметил — он замечал такие вещи, привычка технолога видеть, где деталь не садится в посадку. Сын стал чаще оказываться рядом по вечерам: садился с книгой в той же комнате, где отец разбирал заводские бумаги, не мешал, но и не уходил. Один раз принёс чай, которого никто не просил. Другой раз спросил что-то про немецкие станки — мимоходом, как будто просто интересно, — и Краснов ответил, и заметил, что Андрей слушает внимательнее, чем требует праздное любопытство.

Значит, что-то готовит, подумал Краснов. И ждал.

Андрей пришёл в пятницу вечером. Сел напротив — не на диван, а на стул, прямо, как садятся, когда собираются говорить о деле. Краснов отложил бумаги.

— Папа. У нас в школе программа обмена. — Андрей говорил ровно, видно было, что репетировал. — Три месяца в Германии. Штутгарт. Языковая школа при гимназии, живёшь в семье, ходишь на занятия. Уезжают в январе, возвращаются в апреле. — Пауза. — Я хочу поехать.

Краснов смотрел на сына. Четырнадцать лет. Высокий уже, выше матери, голос почти установился. Серьёзный — он всегда был серьёзный, с самого детства, не угрюмый, а именно серьёзный, как человек, который рано понял, что слова чего-то стоят.

Штутгарт.

Внутри что-то отозвалось — коротко, глухо. В первой жизни Краснов не жил в Штутгарте, он жил под Ингольштадтом, работал у конкурентов. Но в Штутгарте был Хаус. В Штутгарте было Porsche Engineering, куда Хаус ушёл после совместного проекта. В Штутгарте была вся та инженерная культура, на которую Краснов когда-то смотрел снаружи, эмигрантом, человеком без места, — а теперь его сын собирался поехать туда учеником, законно, по обмену, и вернуться домой.

Разные жизни, подумал он. Совсем разные.

— Почему Германия? — спросил он.

— Потому что ты всегда говорил, что там хорошая инженерная культура. — Андрей смотрел прямо. — Ты про это говорил больше, чем про что-либо ещё. Про допуски, про дисциплину, про то, что у них деталь делают один раз и правильно. Я хочу посмотреть сам.

Краснов молчал секунду дольше, чем нужно.

— Это дорого, — сказал он. Не главное, но надо было сказать.

— Я узнавал. Часть платит программа, часть город — есть фонд. Остаётся немного. — Андрей уже всё посчитал, конечно. — Я знаю, что сейчас с деньгами трудно. Если нельзя — я пойму. Но я хотел спросить.

Краснов смотрел на него и думал о том, что когда-то, давно, в другом разговоре, он сказал сыну: я не буду против, если ты захочешь уехать. Это была твоя жизнь, и я не стану её держать. Тогда Андрею было лет десять, и это была скорее идея, чем решение. Теперь идея превращалась в первый, маленький, на три месяца, шаг.

— Ты помнишь, что я говорил? — спросил Краснов. — Что не буду держать.

— Помню. Поэтому и спрашиваю спокойно. — Андрей чуть улыбнулся, впервые за разговор. — Но это три месяца, пап. Не уехать. Я вернусь.

— Я знаю, что три месяца.

— Так ты не против?

Краснов посмотрел на сына ещё раз. На человека четырнадцати лет, который сам нашёл программу, сам узнал про фонд, сам посчитал деньги и пришёл говорить прямо, без нытья и без давления. Так, как он сам учил. Так, как делал бы он сам.

— Не против, — сказал Краснов.

Что-то в лице Андрея отпустило — он сдерживался сильнее, чем показывал.

— Спасибо.

— Матери сказал?

— Нет. Хотел сначала с тобой.

— Скажи. — Краснов взял бумаги обратно. — Она будет волноваться. Дай ей поволноваться заранее, не в последний день.

Андрей кивнул, встал. У двери остановился.

— Пап.

— Да.

— Ты сам там был? В Германии? — Андрей спросил это легко, между прочим, но смотрел внимательно. — Ты так про неё говоришь, как будто видел сам, а не по командировкам.

Краснов поднял глаза от бумаг.

— Был, — сказал он. — По делу. Давно.

— А-а. — Андрей принял ответ. — Ну ладно.

Он ушёл. Краснов остался с бумагами, но не читал их минут пять — смотрел в окно на заводские огни и думал о том, что вопросы сына с каждым годом подходят всё ближе к тому, на что он не сможет ответить.