— Людям пока ничего не говорить. Не потому что прячем — потому что через неделю будет яснее, что говорить. Сейчас — только слухи и паника, это не нужно.

Рашидов кивнул.

— Всё, — сказал Краснов. — Работаем.

Три месяца оказались именно такими, какими он их обещал: тяжёлыми.

Нижнекамский нефтехим держал старые цены три недели — потом поднял на тридцать процентов, позвонили извинились, сказали что не могут иначе. Краснов принял. Тридцать процентов рост резины — это плохо, но не смертельно, потому что рубль к тому времени упал на шестьдесят, и в реальном выражении резина была дешевле, чем до дефолта.

Это была странная арифметика девяносто восьмого: всё росло в номинале и падало в реальности.

Власов считал каждый день. Приходил к Краснову с новыми цифрами, короткими докладами — без паники, он быстро собрался. Оказался крепче, чем выглядел в первое утро. Краснов отмечал это.

Зарплату в сентябре задержали на десять дней. Краснов вышел в цехи — тот же разговор, что в девяносто третьем. «Задержка. Деньги будут». Люди слушали. Кто-то смотрел тяжелее, чем в девяносто третьем, — пятый год не простой. Но не было того острого страха, который Краснов видел тогда. Либо привыкли, либо верили больше. Или и то, и другое.

Деньги появились через десять дней — Власов нашёл схему через дилера, который взял партию машин под реализацию с авансом. Петухов, когда услышал, сказал: «Это то же самое, что я делал в девяносто третьем». Власов посмотрел на него. «Я знаю, вы рассказывали».

Климов принёс в октябре неожиданное.

— Виктор Семёнович. Входящий запрос от дилера из Екатеринбурга. Хотят пятьсот машин. Сразу. Предоплата.

— Пятьсот?

— Они говорят: иномарки встали, покупатели приходят, надо пополнить склад. — Климов помолчал. — Это не единственный такой запрос за последнюю неделю. Самара, Казань, Уфа. Рынок разворачивается.

Краснов смотрел на него.

Вот оно. Три месяца — почти день в день.

— Конвейер держит темп? — спросил он.

— Рашидов говорит — держит.

— Тогда берём всё, что можем закрыть. Власов пусть считает приоритет по предоплате.

Он вышел в цех в тот же день. Не по делу — просто прошёлся. Рашидов был у второго участка, увидел его, подошёл.

— Слышал, — сказал Рашидов.

— Что слышал?

— Что дилеры берут. — Рашидов смотрел на конвейер. — Значит, выдержали.

— Выдержали.

Рашидов кивнул. Отошёл к своим станкам.

Краснов стоял и смотрел на линию. Октябрь девяносто восьмого. Три месяца назад он сидел на обочине и слушал радио. Теперь — пятьсот машин из Екатеринбурга и ещё очередь за ними.

Смотреть издали и жить внутри — разные вещи. Он это знал. Но иногда то, что ты знал заранее, и то, что случилось на самом деле, совпадали точнее, чем ты ожидал. И тогда было странное чувство — не гордости, нет. Что-то тише. Удовлетворение от того, что расчёт оказался верным.

Резец попал в допуск.

Он повернулся и пошёл к себе. Работы было много — теперь другого рода, не выживание, а рост. Это было лучше.

Ряжских исчез.

Не совсем — он был в реестре, его девять процентов никуда не делись. Но с августа он не появлялся, не звонил, не присылал юристов. Петухов отслеживал реестр каждую неделю — движений не было. Климов через свои источники узнал, что у Ряжских были вложения в ГКО. Сколько именно — неизвестно, но, видимо, достаточно.

Краснов отметил это в тетради. «Ряжских — пауза. ГКО. Вернётся».

Вернётся — он в этом не сомневался. Но пока была пауза, и в паузе можно было работать.

Октябрь шёл к концу. Заказы росли — не лавиной, методично, по два-три дилера в неделю. Власов к ноябрю перестал приходить с тревожными лицами и начал приходить с другими лицами — деловыми, сосредоточенными, с другими вопросами: как наращивать объём, где узкие места, что надо расшить.

Это был правильный вопрос. Это был вопрос роста, а не выживания.

Краснов сидел однажды вечером с Петуховым — поздно, в кабинете, оба уставшие. Петухов пил чай. Краснов смотрел на октябрьскую темноту за окном.

— Геннадий Аркадьевич, — сказал он.

— Да.

— Мы выдержали.

Петухов посмотрел на него. Подумал секунду.

— Выдержали, — согласился он. — Опять.

— Сколько раз уже.

— Много, — сказал Петухов. — Я сбился со счёта.

Краснов усмехнулся.

— Это хорошо, что сбились.

— Почему?

— Значит, их было достаточно, чтобы сбиться.

Петухов помолчал. Потом тоже усмехнулся — редко он это делал, но когда делал, это было настоящее.

— Виктор Семёнович, — сказал он.

— Да.

— Следующий год будет лучше.

— Будет, — сказал Краснов. — Я знаю.

— Вы всегда знаете.

— Не всегда, — сказал Краснов. — Иногда просто говорю уверенно.

Петухов посмотрел на него — и не сказал ничего. Просто кивнул. Это был ответ.

Они допили чай. Завод за окнами шёл третьей сменой. Конвейер не останавливался.

Весной девяносто девятого Краснов понял, что выжили.

Не потому что кто-то сказал — просто в один день он шёл по заводу утром и поймал себя на мысли, что идёт и не думает об угрозе. Не о задержке зарплаты, не о поставщике, который придержит партию, не о Ряжских. Просто идёт и смотрит на цех, на людей, на линию. Как раньше — до девяностых, когда это было нормой.

Он остановился в цехе три у окна. Апрельский свет лежал на полу косыми полосами, пах металл и СОЖ, шёл конвейер. Это был просто завод, просто утро, просто работа.

Вот оно, подумал он. Вот чего не хватало семь лет.

Теперь можно было строить — не удерживать, не латать, не держать пальцами то, что расходится по швам. Строить. Это было другое по ощущению, и Краснов несколько дней ходил с этим новым ощущением, не говоря никому, просто привыкал.

Потом пришёл к Климову.

Климов сидел у себя с таблицами — он всегда сидел с таблицами, это было его нормальное состояние. Поднял голову, кивнул, показал на стул.

— Сергей Сергеевич, — сказал Краснов. — Покажи мне, где мы по качеству.

Климов открыл папку. Не ту, с которой приходил на экстренные разговоры, — другую, рабочую, потрёпанную по краям.

— Вот динамика за год. — Он положил лист. — Рекламации на тысячу выпущенных автомобилей: январь — четыре и две, февраль — четыре и один, март — три и девять. — Климов провёл карандашом по столбцам. — За тот же период объём производства вырос на двадцать три процента.

— То есть рекламации падают, когда объём растёт.

— Да. Это нетривиально. — Климов смотрел на таблицу. — Обычно при росте объёма качество проседает — люди торопятся, контроль не успевает. У нас обратное. Я думал — почему.

— И?

— Система работает без меня. — Климов сказал это просто, без пафоса. — В том смысле, что мастера контролируют сами, не ждут, пока служба придёт с проверкой. Рашидов в цехе три ещё в девяносто шестом это поставил. Теперь расползлось на остальные цехи. — Он закрыл папку. — Это то, что вы строили с восемьдесят пятого года.

— Мы строили, — сказал Краснов.

— Вы начали. — Климов пожал плечами — не из скромности, а точности ради. — Начало важнее, чем кажется.

Краснов смотрел на таблицу. Четыре и две рекламации на тысячу — это был уровень, о котором в восемьдесят пятом он не мог думать без горькой иронии. Тогда было тридцать с лишним. Тридцать лет назад — по советским временам — это считалось нормой.

— Что дальше ломается? — спросил Краснов.

— В смысле?

— Где следующий потолок. Мы упёрлись в три девять — это хорошо. Куда дальше, что мешает?

Климов открыл другую папку. Этот вопрос он ждал — или готовился к нему, что для него одно и то же.

— Две проблемы. Первая — электрика. Жгуты проводки, клеммные соединения. Это поставщик, не мы — их качество плавает. Я мониторю с девяносто седьмого, разговаривал с ними трижды, есть улучшение, но неустойчивое.

— Надо менять поставщика?

— Или менять условия договора. Входной контроль с нашей стороны — каждая партия, не выборка. Это дороже по времени, но дешевле по рекламациям.