— Делай, — сказал Краснов.

— Вторая проблема сложнее. Лакокраска. — Климов помолчал. — Это не поставщик и не мы. Это технология окраски — она устарела. Мы красим так же, как красили в семьдесят восьмом. Оборудование другое, но процесс тот же. Для нынешних объёмов и нынешних ожиданий покупателей — недостаточно.

— Что нужно?

— Новая линия окраски. Катафорезное грунтование, полная замена ванн. — Климов назвал сумму. Краснов не поморщился, хотя сумма была серьёзная. — Это не то, что можно сделать за год. Это проект на три-четыре года.

— Тогда начинаем сейчас, — сказал Краснов. — Пиши техническое задание. Я дам Власову считать финансирование.

Климов кивнул. Записал.

— Сергей Сергеевич, — сказал Краснов. — Ты говоришь «система работает без меня». Это значит, что ты себе придумал другую задачу?

Климов посмотрел на него. Долго — для него долго.

— Пока нет, — сказал он. — Пока система требует поддержки. Но да. — Он помолчал. — Я думаю об этом.

— Хорошо, — сказал Краснов. — Думай.

Андрей пришёл на завод в мае.

Не по делу — сам. Краснову позвонила проходная: «Тут молодой человек, говорит сын». Краснов сказал: пропустить.

Андрей пришёл в комбинезоне — не заводском, своём, студенческом, потёртом. Девятнадцать лет, второй курс технического в Самаре. Высокий, в отца, с тем же прямым взглядом, которым смотрел с четырнадцати.

— Ты предупредил бы, — сказал Краснов.

— Я хотел просто зайти. — Андрей огляделся в кабинете. — Ты не против?

— Нет.

— Я в Тольятти на выходные. Подумал — зайду на завод. Посмотрю. — Пауза. — Можно?

— Пойдём.

Они прошли по заводу вдвоём — Краснов и сын, как он когда-то ходил с Хаусом. Андрей шёл медленно, смотрел внимательно. Не как турист — как человек, который ищет что-то конкретное.

У линии сборки остановился.

— Вот здесь, — сказал он. — Вот что я имел в виду, когда говорил про систему. Помнишь, после Штутгарта?

— Помню.

— Вот это оно. — Андрей смотрел на линию. — Человек не ищет инструмент. Деталь приходит в нужный момент. Следующий шаг начинается, когда закончен предыдущий — не раньше, не позже. Это не случайно. Это выстроено.

— Пятнадцать лет выстраивали, — сказал Краснов.

— Это видно. — Андрей помолчал. — Пап.

— Да.

— Вот это — можно делать лучше?

— Всегда можно лучше.

— Конкретно — что?

Краснов посмотрел на сына. Потом на линию.

— Вот видишь, здесь оператор разворачивается на сто восемьдесят градусов между операциями? Берёт деталь справа, кладёт инструмент влево. Два разворота лишних в каждом цикле. — Краснов не показывал пальцем, просто смотрел. — За смену — это сотни разворотов. За год — тысячи часов движения, которого не должно быть. Оснастку надо переставить.

Андрей смотрел. Видел.

— Почему не переставили?

— Привычка, — сказал Краснов. — Люди привыкают к тому, что есть. Потом перестают видеть, что можно иначе.

— А ты видишь.

— Я смотрю на это со стороны. Когда долго делаешь одно движение — перестаёшь его видеть. Поэтому нужен кто-то, кто смотрит свежо.

Андрей молчал. Потом:

— Это и есть работа технолога?

— Часть её.

— Мне это интересно, — сказал Андрей. Не восклицательно — просто как факт. — Я думал — мне интересна деталь, конструкция. Но это тоже интересно. Как система работает. Где теряется.

Они пошли дальше. В цехе три Рашидов увидел их, кивнул Краснову, посмотрел на Андрея — оценивающе, как смотрят на человека, которого хотят понять.

— Сын? — спросил он.

— Сын.

Рашидов посмотрел на Андрея ещё раз. Потом подошёл к стенду у колонны, снял деталь, протянул.

— Возьми.

Андрей взял — машинально, двумя руками.

— Не так. — Рашидов показал. — Одной. Вот здесь. Чувствуешь?

Андрей попробовал.

— Что я должен чувствовать?

— Вес. Где центр. — Рашидов взял деталь обратно, повертел в руке. — Когда знаешь вес — знаешь, что с ней делать. — Он поставил деталь обратно на стенд. — Это первое.

Он отошёл к своим людям. Андрей смотрел на стенд.

— Что это было? — спросил он тихо.

— Урок, — сказал Краснов.

— По чему?

— По тому, что начинается раньше инженерии.

Андрей думал об этом весь обратный путь до кабинета. Краснов видел это по тому, как тот шёл — немного медленнее, немного внутрь.

В кабинете Андрей сел — на тот же стул, на котором сидел Петухов, Климов, Ряжских, все они. Посмотрел на отца.

— Пап. Ты сожалеешь, что сам не уехал?

— Не уехал — куда?

— В Германию. Насовсем. Ты там был, ты это знаешь изнутри. Ты мог бы там работать. — Андрей говорил прямо, как всегда. — Ты выбрал остаться здесь. Не сожалеешь?

Краснов смотрел на сына.

Это был вопрос, на который он отвечал себе много раз — и Рите однажды, и Коляну. Но Андрею не отвечал. Андрей задавал его впервые.

— Нет, — сказал Краснов.

— Почему?

— Потому что здесь была работа, — сказал Краснов. — Настоящая. Та, которую нужно было делать и которую мало кто мог сделать.

— В Германии не было бы такой работы?

— Там была другая. Хорошая, правильная. — Краснов помолчал. — Но не эта. — Он кивнул в сторону завода, за стеклом которого шёл конвейер. — Вот это — я мог сделать здесь. Только здесь.

Андрей молчал.

— Ты понимаешь? — спросил Краснов.

— Понимаю, — сказал Андрей. — Не полностью. Но понимаю.

— Этого достаточно пока.

Андрей кивнул. Встал, огляделся в кабинете последний раз — привычка, она у него тоже была.

— Пап.

— Да.

— Я, наверное, всё-таки поеду. После универа. В Германию, или ещё куда. Посмотреть.

— Знаю, — сказал Краснов.

— Ты не против.

— Я говорил.

— Помню. — Андрей помялся секунду — редко он мялся. — Просто хотел ещё раз сказать. Вслух.

— Слышу, — сказал Краснов. — Езди. Смотри. Это правильно.

Андрей кивнул. Пожал руку — по-мужски, крепко. Ушёл.

Краснов остался у окна. Смотрел, как сын пересекает двор — длинный шаг, прямая спина, голова чуть наклонена, как у человека, который думает на ходу. Дошёл до проходной, исчез за турникетом.

Вот так это и происходит, подумал Краснов. Не драма, не разрыв. Просто человек идёт своим путём, и это правильно, и ты стоишь у окна и смотришь, и внутри — спокойно.

Это и было самым странным. Спокойно.

К лету очередь на машины стала реальностью.

Не метафорой, не оборотом речи — реальной очередью. Дилеры брали вперёд, с предоплатой, и всё равно не успевали. Частные покупатели ждали по два-три месяца. Это было непривычно — последний раз такое было в советские времена, когда очередь была нормой и при этом дефицитом одновременно. Теперь это была очередь другого рода: рынок хотел машину, которую он мог купить.

Власов пришёл с новой проблемой — хорошей.

— Виктор Семёнович. Нам надо наращивать объём. Спрос есть, мощность не успевает.

— Что нужно?

— Вторая смена на участке сварки. Там узкое место. Рашидов говорит, что люди есть, оснастки не хватает.

— Оснастка — к Климову.

— Я уже говорил. Климов говорит — три месяца на изготовление.

— Тогда три месяца. — Краснов посмотрел на него. — Власов, это хорошая проблема.

— Я понимаю. — Власов чуть улыбнулся — он редко улыбался, серьёзный человек. — Просто непривычно — планировать рост, а не выживание.

— Привыкайте.

Власов ушёл. Краснов остался с бумагами.

Рост. Это слово звучало иначе, чем год назад. Год назад — три месяца, чтобы выдержать. Сейчас — три месяца, чтобы расшить узкое место и наращивать. Одни и те же три месяца, другое содержание.

Он думал о том, что девяносто девятый год войдёт в историю завода как год перелома. Не потому что случилось что-то героическое — не было ничего героического. Просто закончилось одно и началось другое. Семь лет они держали то, что было. Теперь — строили то, что будет.

Петухов как-то сказал: правильные деньги. В девяносто четвёртом он говорил это про отказ от грязного поставщика. Теперь Краснов думал о другом: правильное время. Семь лет ждали этого времени, не зная точно, когда оно придёт. Оно пришло. Не с фанфарами — просто пришло, утром, когда он шёл по цеху и не думал об угрозе.