— Он спрашивал — можно ли ему в новый корпус на экскурсию. Я не взял его сегодня — он сменный, не смог. — Рашидов смотрел в окно. — Хочет посмотреть.

— Пусть приходит.

— Ты проведёшь?

Краснов думал.

— Климов проведёт. Или Назарова. Они лучше знают.

— Ты тоже знаешь.

— Я знаю другое. — Краснов помолчал. — Я знаю, зачем это. Климов и Назарова знают, как это. Разные вещи.

Рашидов кивнул.

— Пусть Назарова проведёт, — сказал он. — Зайцеву будет полезно — она объясняет систему, не только железо.

— Договорись с ней.

— Договорюсь.

Они пошли к выходу. Климов и Назарова всё ещё стояли у стенда, говорили — Краснов увидел, что Назарова что-то рисует на листе, Климов смотрит и кивает.

У двери Рашидов остановился. Обернулся — посмотрел на корпус в последний раз.

— Хорошо построили, — сказал он. Просто — как говорят про хорошую работу.

— Ваганов хорошо делал, — сказал Краснов.

— И Ваганов. И ты — фундаментный угол.

— Четыре с половиной миллиметра.

— Четыре с половиной, — повторил Рашидов. — Это уже легенда на заводе. Денисов рассказывал Зайцеву. Зайцев — кому-то ещё.

Краснов посмотрел на него.

— Про четыре с половиной миллиметра?

— Про то, что советник заставил переделать фундамент из-за четырёх с половиной миллиметров. — Рашидов помолчал. — Говорят: вот это Краснов. Другой бы не заметил. Он заметил.

Краснов молчал.

— Это не легенда, — сказал он. — Это просто работа.

— Знаю, — сказал Рашидов. — Но людям нужны легенды. Особенно когда легенда — правда.

Он вышел.

Краснов постоял у двери ещё секунду. Потом вышел тоже.

Снаружи был октябрь — первые жёлтые листья на тополях вдоль дороги, холодный воздух. Новый корпус стоял за спиной — большой, светлый, пустой пока. Через несколько месяцев там будет оборудование, люди, работа.

Стены другие. Люди те же. Значит, то же самое — просто шире.

Это было правильное понимание.

Семёныч услышал про электромобиль в трёх местах за одну неделю.

Первый раз — в столовой. Он обедал один, за угловым столом, как всегда в среду. Рядом сели двое из нового корпуса — молодые, в чистых спецовках, которые ещё не успели потерять форму. Говорили про оборудование — какое уже смонтировали, какое ещё везут. Семёныч ел и не слушал, пока не услышал слово «Краснов».

— … говорят, он сам приходит смотреть на монтаж. Каждую неделю.

— Зачем? Он же советник, не директор.

— Ну это же Краснов.

Молчание. Потом второй:

— А что значит — Краснов? Он ушёл уже.

Первый подумал.

— Ты давно на заводе?

— Полгода.

— Вот. Поработай лет десять — поймёшь, что значит Краснов.

Семёныч доел суп. Встал, отнёс поднос. Вышел из столовой.

Десять лет. Он сам понял Краснова не за десять — за двадцать. Но это зависит от того, как смотришь.

Второй раз — в курилке, в четверг.

Семёныч курил один. Пришёл Горшков — тот самый фрезеровщик из цеха три, который всегда первым узнавал новости.

— Семёныч. Слышал, что Краснов в фонде протокол подписал?

— Какой протокол?

— Про электромобиль. Что фонд поддерживает проект как соответствующий производственному профилю завода. — Горшков говорил важно, как всегда когда знал что-то. — Это значит, что даже если инвестор захочет закрыть проект — фонд заблокирует.

Семёныч смотрел на него.

— Откуда знаешь?

— Митин из юридического рассказывал. Они документ оформляли.

— Понятно. — Семёныч затянулся. — И что?

— Ну как — что. Краснов защитил проект. Юридически. Даже уйдя с завода — всё равно защитил.

— Он не ушёл с завода, — сказал Семёныч.

— Ну, с должности директора.

— Это другое, — сказал Семёныч. — Директор — это должность. Краснов — это не должность.

Горшков смотрел на него.

— Ты философ сегодня.

— Я всегда философ, — сказал Семёныч. — Просто обычно молчу.

Он докурил, вышел из курилки. Горшков остался.

Третий раз — в пятницу вечером, когда Семёныч уже собирался уходить.

Денисов догнал его в коридоре.

— Семёныч. Подождите минуту.

— Что?

— Я был в новом корпусе. Назарова провела. — Денисов шёл рядом, в пальто, с сумкой через плечо — конец смены. — Там другое всё. Тихо, светло. Люди по-другому двигаются.

— Как по-другому?

— Точнее. — Денисов подбирал слово. — В нашем цехе — привычно. Люди двигаются как привыкли. Там — думают, прежде чем двигаться. Потому что новое, непривычно. — Он помолчал. — Это лучше или хуже?

— Ни то ни другое, — сказал Семёныч. — Это начало. Потом — привыкнут. Тогда и посмотришь.

— Назарова сказала про контрольные точки. Как в нашем цехе, только другие компоненты.

— Ну и правильно.

— Там на стенде карты висят. — Денисов замолчал на секунду. — Новые, не краснов­ские. Климов писал, наверное.

— Или Назарова.

— Назарова. Она написала внизу: «разработано на основе операционной документации В. С. Краснова, 1982–2003». — Денисов посмотрел на него. — Я не знал, что так делают.

— Что — так?

— Что указывают, откуда пришло. Источник.

Семёныч остановился. Посмотрел на Денисова.

— Назарова умная, — сказал он. — Умные люди указывают источник. Потому что понимают: они стоят на чьих-то плечах. И не стесняются это признать.

— А Краснов знает?

— Что знает?

— Что его имя на картах в новом корпусе.

Семёныч думал.

— Наверное, знает. — Он пошёл дальше. — Но ему это не важно.

— Почему?

— Потому что он не для имени делал. Он делал, чтобы работало. Работает — значит, цель достигнута. Имя — это уже лишнее.

Денисов шёл рядом. Молчал.

— Семёныч, — сказал он после паузы.

— Да.

— А вы — вы хотели бы, чтобы ваше имя где-то было? На стенде, или ещё где?

Семёныч шёл, смотрел под ноги.

— Нет, — сказал он наконец. — Я токарь. Моё имя — в деталях, которые я точил. Они куда-то пошли, в какие-то машины. Машины ездят. Это и есть моё имя. — Он пожал плечами. — Только никто не знает, что это я.

— Это не обидно?

— Нет. — Семёныч сказал это просто, без философии. — Деталь же едет. Мне этого достаточно.

Они вышли на улицу. Ноябрь, темно уже в половине шестого, холодно. Завод освещён — корпуса, трубы, новый корпус в углу территории, в нём горели огни.

— Там сегодня работают? — спросил Денисов.

— Монтаж идёт. Круглосуточно.

— Семёныч. — Денисов остановился у проходной. — Вы думаете, получится? Электромобиль?

Семёныч посмотрел на новый корпус. Потом на Денисова.

— Краснов думает, что получится, — сказал он. — Климов думает, что получится. Назарова думает, что получится. Японцы приехали — значит, тоже думают.

— А вы?

— А я токарь, — сказал Семёныч. — Не моё дело думать, получится или нет. Моё дело — точить свою деталь правильно. Остальное — их дело.

— Но всё-таки?

Семёныч ещё раз посмотрел на новый корпус. Огни в окнах, монтажники работают внутри, видны через стекло.

— Получится, — сказал он. — Потому что Краснов так не делает — чтобы не получилось. Он делает только то, что может получиться. Остальное — не берёт.

Денисов кивнул.

— Откуда вы знаете?

— Двадцать пять лет смотрю, — сказал Семёныч. — Ну всё, хватит болтать. Домой иди.

Денисов пошёл к автобусной остановке. Семёныч смотрел ему вслед секунду — молодой, в новой куртке, с сумкой. Год как на заводе, уже думает правильно. Это хорошо.

Семёныч повернулся и пошёл к своей остановке.

В воскресенье он шёл через рынок и увидел мужика, который продавал с лотка старые советские значки. Среди них — значок ВАЗа, зелёный, с ладьёй. Такие давали в советское время ударникам производства. Семёныч остановился.

— Почём?

— Пятьдесят рублей.

Семёныч посмотрел на значок. Потом купил.

Не потому что нужен. Просто потому что — ладья. И ВАЗ. И что-то, что осталось от времени, когда он пришёл сюда молодым, в восемьдесят первом, со звоном в голове от армии.