Марченко посидел ещё немного.

— Виктор Семёнович. — Он помолчал. — У меня ещё один вопрос. Другой.

— Говорите.

— Рашидов. Я был у него в среду — как вы советовали. Он водил, показывал. Молчал в основном. — Марченко смотрел на него. — Я не понимаю, принял он меня или нет.

Краснов думал секунду.

— Он вам отвечал?

— Отвечал. Коротко.

— Он показывал цех?

— Показывал.

— Всё, включая проблемные места?

Марченко вспомнил.

— Да. Он показал узкое место на сварке. Сам, без вопроса с моей стороны.

— Тогда принял, — сказал Краснов. — Рашидов не показывает проблемы людям, которым не доверяет. Незнакомому человеку он покажет хорошее. Своему — и хорошее, и плохое. — Краснов помолчал. — Он показал вам плохое в первый визит. Это быстро. Значит, что-то в вас его устроило.

— Что именно?

— Не знаю. Рашидов редко объясняет, почему он что-то решил. Просто принимает. — Краснов встал, взял пальто. — Приходите ещё. Первая среда — это не разовое. Это ритм.

Марченко кивнул. Встал тоже.

— Виктор Семёнович.

— Да.

— Спасибо. За то, что не вмешиваетесь.

Краснов посмотрел на него.

— Это не комплимент, — сказал Марченко быстро. — Я имею в виду — это трудно. Я понимаю.

— Трудно, — согласился Краснов. — Но правильно.

Они вышли в коридор. Разошлись в разные стороны.

На следующей неделе Краснов шёл через цех пять и увидел стенд.

Обычный производственный стенд у входа на участок — операционные карты, технологические параметры, контрольные точки. Краснов проходил мимо таких стендов тысячи раз. Этот он почему-то остановился посмотреть.

Нижняя карта — устаревшая. Ревизия датирована восемьдесят девятым годом. С тех пор операцию переделывали дважды — Краснов помнил, он сам подписывал изменения. Текущая ревизия — двухтысячный год. Три года висит старая карта.

Он нашёл мастера участка — молодой парень, лет двадцати пяти.

— Вот эта карта, — сказал Краснов, — устарела. Ревизия восемьдесят девятого. Текущая — двухтысячный год.

Мастер посмотрел.

— Я не знал, — сказал он. Не оправдывался — просто факт.

— Теперь знаете.

— Поменяю сегодня.

— Хорошо.

Краснов пошёл дальше. За спиной слышал, как мастер что-то говорит кому-то вполголоса. Не расслышал — не стал разбирать.

Вечером он позвонил Назаровой.

— Елена Владимировна. Цех пять, третий участок. Операционная карта устарела на три года.

— Я проверю, — сказала Назарова. Без объяснений, почему это пропустила. Просто приняла к действию.

— Хорошо.

— Виктор Семёнович. Это был систематический пропуск или единичный?

— Не знаю. Вы проверьте.

— Проверю все стенды в пятом цехе.

— И в других тоже, — сказал Краснов. — Выборочно.

— Понял.

Он положил трубку. Посидел.

Это была его работа теперь — замечать то, что другие перестали видеть. Не управлять, не решать — замечать и говорить. Это требовало другого внимания, чем директорская работа. Там — вширь, на всё сразу, на людей и деньги и производство и акционеров. Здесь — вглубь, на детали, которые видны только если не спешишь и если знаешь, что искать.

Тридцать лет на заводе — это знание, которое не уходит. Оно просто переходит в другую форму.

Дома Рита ждала с ужином.

Краснов разулся, повесил пальто. Прошёл на кухню. Она стояла у плиты — что-то помешивала, не оборачивалась.

— Есть хочешь?

— Хочу.

— Садись.

Он сел. Она поставила тарелку, села напротив. Налила себе чай.

— Ну как?

— Нормально.

— Не директором как?

Краснов ел, думал.

— Странно, — сказал он. — Привыкаю.

— Трудно?

— По-другому трудно. — Он отложил вилку. — Когда директором — трудно от объёма. Всё время что-то, всё время надо решить. Сейчас — трудно от того, что надо не решать. Смотреть и молчать.

— Ты умеешь молчать.

— Умею. Но не всегда хочу.

Рита смотрела на него.

— Витя. Ты не жалеешь?

— Нет, — сказал он. Без паузы.

— Так быстро ответил.

— Потому что знаю. — Он взял вилку снова. — Я ушёл вовремя. Марченко делает правильно — по-своему, но правильно. Мне там делать нечего. — Пауза. — А здесь есть что делать. Просто другое.

Рита кивнула.

— Старую карту нашёл сегодня, — сказал Краснов.

— Что?

— В цехе пять. Операционная карта висела устаревшая, три года никто не заменил. Я заметил.

Рита смотрела на него секунду.

— Ты поэтому доволен?

— Немного да.

— Из-за карты.

— Из-за того, что заметил, — сказал Краснов. — Это моя работа сейчас. Замечать. — Он чуть улыбнулся — редко он это делал. — Может, это и есть шестой разряд. Когда всё умеешь, и остаётся только смотреть и видеть.

Рита смотрела на него.

— Ты никогда так не говорил.

— Я раньше не думал об этом.

— А сейчас думаешь?

— Есть время думать.

Рита взяла кружку. Помолчала.

— Хорошо, — сказала она. — Пусть будет время думать.

Они допили чай. За окном был январь — тёмный, тихий. Завод за несколько кварталов светился в темноте, как всегда.

Юриста Краснов нашёл через Власова.

Не заводского — независимого. Власов дал контакт без вопросов: Краснов попросил, Власов нашёл, позвонил, договорился. Это было хорошее качество в человеке — не спрашивать лишнего, когда не спрашивают тебя.

Юрист работал в небольшой самарской конторе, специализировался на некоммерческих структурах и корпоративном праве. Звали его Игорь Витальевич Санин — лет сорока пяти, аккуратный, с привычкой записывать всё от руки в блокнот, не в компьютер. Краснов это отметил как хороший знак.

Встретились в офисе Санина — небольшая комната, стеллажи с папками до потолка, стол у окна. Санин предложил чай, Краснов отказался.

— Я хочу создать фонд, — сказал Краснов. — Некоммерческий. Учредитель — я, физическое лицо. Фонд будет являться акционером завода с особыми правами.

Санин записывал.

— Какие права вас интересуют?

— Вето по определённому кругу вопросов. — Краснов говорил медленно, потому что думал об этом давно и хотел сказать точно. — Первое: программа контроля качества. Её нельзя упразднить или подчинить другому подразделению без согласия фонда. Второе: независимость службы технического контроля. Начальник службы не может быть отстранён по требованию акционеров без согласия фонда. Третье: кадровая преемственность в цехах — не конкретные люди, а принцип. Нельзя одновременно сменить более тридцати процентов мастеров и начальников участков в течение одного года.

Санин писал, не поднимая головы.

— Четвёртое, — продолжал Краснов. — Производственный профиль предприятия. Завод не может быть перепрофилирован — полностью или более чем на пятьдесят процентов мощности — без согласия фонда.

Санин поднял голову.

— Это сильное ограничение для акционеров.

— Я знаю.

— Они согласятся?

— Один из них уже согласился предварительно, — сказал Краснов. — Остальные — посмотрим. Но вы сначала скажите мне: это юридически возможно?

Санин думал секунду.

— Возможно. Через устав фонда и акционерное соглашение. Особые права акционера — это инструмент, который используется. Сложнее с вечностью: вы хотите, чтобы это работало после вас?

— Да. Именно поэтому — фонд, а не физическое лицо.

— Тогда нужен попечительский совет. Люди, которые будут принимать решения от имени фонда после вас. Вы об этом думали?

— Думал. — Краснов помолчал. — Не полностью.

— Это главный вопрос, — сказал Санин. — Фонд без правильного попечительского совета — это бумага. Фонд с правильным советом — это институт.

— Понимаю.

— Кто войдёт в совет?

Краснов смотрел в окно. За стеклом был февраль, мокрый снег, самарская улица.

— Люди, которые понимают, что такое производство, — сказал он наконец. — Не финансисты. Производственники. Инженеры. Те, кто видел завод изнутри.