— Понимаю, — сказал Краснов. — Тогда работаем так: проверяющим — полное содействие, ни одного повода для претензий к процедуре. Наша задача — чтобы к концу проверки у них не было ничего. Не потому что спрятали, а потому что нет.

Петухов и Климов кивнули. Разошлись.

Гаранин со своим помощником работали методично.

Приходили в девять, уходили в шесть. Запрашивали документы через секретаршу — Краснов попросил Зинаиду Ивановну фиксировать каждый запрос с датой и временем. Петухов готовил пачки папок, сортировал, нумеровал, сдавал под расписку. Это занимало у него полдня ежедневно, и он ходил с видом человека, которому добавили работы без добавления смысла, — но делал без жалоб.

Климов наблюдал за тем, что именно они запрашивают.

Через две недели пришёл к Краснову.

— Виктор Семёнович. Я отследил логику запросов. — Он положил на стол лист с перечнем. — Смотрите: первая неделя — общие документы, это понятно. Вторая неделя — они начали запрашивать конкретные договора. Вот эти. — Он обвёл карандашом несколько строк. — Курск, абразивы. Волжский трубный, сталь. Нижнекамск, резина. Это наши основные бартерные партнёры девяносто второго — девяносто третьего.

— Они смотрят на бартер.

— Они смотрят на конкретное. Кто-то им указал на эти договора. — Климов помолчал. — Краснов, бартерные соглашения того времени — они юридически неоднозначные. Это не нарушение, но это зона, где можно поставить вопросы. Сложно доказать, что обмен эквивалентный, когда денег нет и всё считается в единицах товара.

— Петухов всё считал.

— Я знаю. Но объяснять это прокурору — это время и нервы. — Климов смотрел на него. — Они нашли слабое место. Бартер — это то место, где наша документация формально чистая, но объяснения требует.

Краснов думал.

— Гаранин сам по себе или работает на кого-то сознательно?

— Не знаю. — Климов честно пожал плечами. — Может, ему просто дали наводку, и он проверяет добросовестно. Может, знает, чей заказ. В любом случае — результат одинаковый.

— Хорошо. — Краснов встал. — Я еду в Москву.

Климов посмотрел на него.

— Зачем?

— Потому что эта история не закончится здесь, — сказал Краснов. — Гаранин сделает своё — напишет что-нибудь про бартерные схемы, поставит вопросы, передаст наверх. Дальше — зависит от того, есть ли там человек, который понимает, что такое автомобильный завод в девяносто третьем году и почему бартер — это не уклонение, а выживание. Такого человека надо найти до того, как дойдёт бумага.

В Москву он поехал на поезде — ночным, купейным. Взял папку с документами, лёг в десять, проснулся в шесть, когда поезд уже шёл через подмосковные леса.

Министерство промышленности располагалось в здании на Китай-городе — старом, имперском, с высокими потолками и паркетом, который скрипел по-особенному, как скрипит только старый московский паркет. Охранник на входе попросил удостоверение, позвонил наверх, кивнул.

Человека, к которому Краснов ехал, звали Борисов — Александр Николаевич, замначальника отдела промышленной политики. Краснов знал его ещё с восьмидесятых — не близко, но достаточно: пересекались на совещаниях, обменивались документами, один раз спорили на коллегии про нормативы качества. Борисов был из тех чиновников, которые в министерство пришли из производства и не забыли, откуда пришли. Таких становилось меньше с каждым годом.

Кабинет у Борисова был небольшой, рабочий — стол завален бумагами, на подоконнике стопки папок, на стене карта России с булавками. Борисов поднялся навстречу, пожал руку — крепко, по-производственному.

— Краснов. Сколько лет. Садитесь.

— Александр Николаевич. Спасибо, что приняли.

— Ваш завод — это не тот завод, которому отказывают. — Борисов сел, сцепил пальцы. — Слышал про вашу проверку. Гаранин?

— Гаранин.

— Он добросовестный. — Борисов сказал это без осуждения, просто факт. — Но добросовестный человек, получивший наводку, — это иногда хуже, чем недобросовестный без наводки. Добросовестный найдёт всё, что ему указали, и ещё немного.

— Я понимаю. — Краснов открыл папку. — Я привёз документы. Не чтобы оправдываться — чтобы показать контекст. — Он положил на стол несколько листов. — Вот наш баланс за девяносто второй — девяносто третий. Вот денежные потоки. Вот объём бартерных соглашений. Вот курсовая разница, из-за которой деньги перестали работать. — Он говорил ровно, как на производственном совещании. — Бартер — это не схема уклонения. Это был единственный способ держать конвейер, когда нормального денежного обращения не существовало. Мы не первые это придумали и не последние. Половина промышленности в девяносто третьем работала так же.

Борисов смотрел на документы.

— Я знаю, — сказал он. — Я это знаю, Краснов. Вопрос в том, знает ли это Гаранин и его руководство. Прокуратура смотрит на букву, не на контекст. А буква у бартерных соглашений иногда выглядит… творчески.

— Вот почему я здесь.

Борисов взял верхний лист, посмотрел. Потом второй. Читал внимательно, не торопясь, — этого Краснов и ждал от человека, который пришёл из производства. Не листал, а читал.

— Рекламации, — сказал Борисов наконец.

— Минус шестьдесят пять к уровню девяносто первого, — сказал Краснов.

— Я видел вашу отчётность. — Борисов положил лист. — Краснов, у меня вопрос, который, может быть, покажется странным.

— Задавайте.

— Ваш завод в девяносто третьем — вы реально не могли работать без бартера? Или это была экономия на налогах?

Краснов посмотрел на него.

— В феврале девяносто третьего мы задержали зарплату на восемнадцать дней, — сказал он. — Потому что не было живых денег, чтобы заплатить восьмидесяти тысячам человек. Мы решили это через бартер — автомобили в залог под краткосрочный кредит. Если бы мы не работали по бартеру с поставщиками — денег бы не хватало системно, каждый месяц, а не восемнадцать дней. — Пауза. — Это не экономия на налогах. Это была альтернатива остановке.

Борисов молчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я понял. — Он встал, подошёл к окну. Московский февраль за стеклом — серый, с мокрым снегом. — Я не могу вмешаться в прокурорскую проверку. Вы это понимаете.

— Понимаю.

— Но я могу написать справку о типичных практиках промышленных предприятий в период гиперинфляции девяносто второго — девяносто третьего годов. Аналитическую, не адресованную вам лично. В которой будет сказано, что бартерные схемы были вынужденной нормой, а не нарушением. — Он повернулся. — Такая справка ляжет в общий контекст, если дело дойдёт до решения.

— Спасибо, Александр Николаевич.

— Не благодарите пока. — Борисов вернулся к столу. — Краснов, кто за проверкой стоит? Вы знаете?

— Предполагаю.

— Ряжских?

Краснов посмотрел на него.

— Вы его знаете?

— Я знаю о нём, — сказал Борисов. — Он несколько заводов так обработал. Проверка, потом давление, потом предложение о выкупе — по заниженной цене, потому что «актив под следствием». — Борисов говорил ровно, без эмоции. — Умный метод. Юридически чистый. Сложно предъявить.

— Знаю.

— Он не отступит от одной проверки.

— Знаю, — сказал Краснов снова.

Борисов смотрел на него.

— И вы всё равно держитесь.

— Пока есть что держать.

Борисов кивнул. Взял ручку, открыл ежедневник.

— Справку сделаю на следующей неделе. Пришлю вам копию. — Он записал. — Ещё что-то нужно?

— Нет. — Краснов встал. — Этого достаточно.

Они пожали руки. Краснов забрал папку, вышел в коридор.

Коридор министерства был длинный, с высокими дверями по обеим сторонам. Краснов шёл по нему и думал о том, что Борисов — один из последних таких людей здесь. Через несколько лет отдел промышленной политики возглавит кто-то другой, и этот другой, скорее всего, никогда не стоял у станка и не считал бартерные схемы на листе бумаги в октябре девяносто третьего. Это было нормальное течение времени. Просто иногда нужен такой человек — и хорошо, что он ещё был.