Сходитесь! Как в странной дуэли на троих двигались мы к веранде. Три чёрных фигуры в ночи, дачные флибустьеры, ночные волки, зыбкие призраки, хромые на обе ноги… Крепкий ветер надувал куртки, как паруса. И вдруг…

Раздался скрип и резкий острый луч света полоснул по глазам. Современные фонари наголову лучше и мощнее тех старых из времён моего детства. Заскрипела дверь. Звук был громким, подхваченным ветром. Громким и коротким.

Мышь рванула по своему ушатанному колесу, разогнавшись вмиг до космических скоростей, и по жилам помчал чистый адреналин. Бах!

— Сука!!!

И снова «БАХ!», сухо, резко, буднично прозвучали выстрелы, послышался возглас и хрип. А потом — топот. Шаги, скачки, по набухшему от влаги и протаявшему сверху, но всё ещё глубокому снегу.

Порыв ветра разорвал тучу и сияющие лунные лучи ударили в прореху, осветив сибирскую дачную глушь, драматизируя и превращая её в съёмочную площадку крутого боевика.

I’m your furor

Я твоя ярость

I′m your furor, baby

Я твоя ярость, детка…

Старая и живенькая песенка…

Новый порыв ветра закрыл луну тучей, но картина, увиденная секунду назад, запечатлелась ярко и основательно. Впечаталась в мозг. Распахнутая дверь бани, тёмный силуэт на пороге, летящий к нему Чердынцев и летящий же силуэт Кути, как голкипер ловящий пулю, предназначенную, судя по всему, не ему, а мне…

Дальнейшее произошло быстро, чётко и не менее буднично, чем прозвучавшие выстрелы. Кутя, несмотря на полученную рану рванул вперёд сбил чёрную фигуру, подмял под себя, обрушил свои кулаки, как раздосадованный пекарь. Уффф! Уффф! Уффф!

Тело застонало. Взбитое тесто.

— Хватит! — скомандовал я и, похлопав по бревенчатой стене, нащупал выключатель.

Свет ударил по глазам, осветив перепуганного плюгавого старичка-лесовичка, постаревшего, сдавшего, перепуганного и избитого.

— Сучара, — прохрипел Кутя, сползая с этого взбитого пирога, после того, как разглядел, что за птичка попалась в его капкан.

Слабый человек со сморщенной мышиной мордочкой был Бебиком. На полу валялся старый «Макар» и небольшой кожаный саквояж. Чердынцев прикрыл дощатую дверь, и мы втроём встали над бухгалтером.

— Куда он тебя? — спросил я Толяна.

— По плечу шаркнул, козлина, — сердито ответил тот и легонько пнул Бебика в бок носком ботинка.

— Где Фокус, Бебик? — спросил я. — Где он? Почему ты жив ещё, сучонок хитрожопый?

Тот испуганно завращал глазами глядя по очереди на всех нас.

— Ты оглох, падла? — снова пнул его Кутя и начал снимать короткий пуховик из прорехи которого торчали клочки ваты, забрызганной кумачом.

— Кто вы такие, что вам надо? — залепетал Бебиков.

Чердынцев наклонился и поднял с пола саквояж. После этого шагнул к лавке и высыпал содержимое на лавку. А я подобрал валявшийся пистолет и наставил его на бухгалтера.

— Бебиков, где Фокус? — повторил я вопрос. — И что ты ему сказал?

— А это не Бебиков, — усмехнулся Чердынцев. — Это Ивашов Александр Степанович. Вот паспорт. Тут же имеется комплект белья, рубашка, портативные магнитные шахматы и… Сейчас посчитаю… Так, в одной пачке у нас пятьсот тысяч, да? Раз, два, три, четыре… Семнадцать миллионов рублей в банковских упаковках.

Бебик кивнул и осклабился, мол, это ошибка, я не Бебиков.

— Это мы неплохо зашли, да? — хмыкнул я. — Да, Александр Степанович? Что, кончилась жизнь твоя тихушная? Представляю, как ты обделался, когда перед тобой Фокус нарисовался.

— Это какая-то ошибка, — вяло промямлил он и потёр ушибленную скулу. — Я не понимаю, о чём вы говорите.

— Серьёзно? — усмехнулся я. — Жена твоя его опознала, так что можешь расслабиться, бухгалтерия, всё мы знаем…

Он с усилием сглотнул и взгляд его снова заметался по нашим лицам.

— Да, фигня, — сказал Кутя, осмотрев рану.

— В машине аптечка, сейчас подлатаем, — ответил ему Чердынцев.

— Так, — кивнул я. — Берите этого и тащите в тачку к Толяну. А я в доме гляну. Бебик, кто в доме?

— Никого, — покачал он головой.

— А кто там с фонарём ходил?

— Я… — кивнул он по-прежнему испуганно. — Услышал, что через забор лезут и побежал в баню. Хотел через боковое окно уйти. Не успел…

Решили сделать иначе. Зафиксировали его, бросили в бане и втроём проверили дом. Там было всё в порядке, никакого бардака, всё на своих местах. То, что у себя на даче Бебик бы общак не хранил, было ясно.

Мы вернулись, перетащили его в «Ларгус» и поехали в Черновку. Оставаться здесь было опасно, кто-то мог слышать выстрелы и вызвать полицию. Добрались мы без приключений, заехали во двор и растащили пленников по разным местам. Левина засунули в баню, закинув пару поленьев в печку, чтоб не околел. С ним остался Кутя. А вот Бебика мы завели в дом.

Он испуганно озирался, вжав лысую с клочками седого пуха голову в плечи. Дом Розы был ему непонятен, и от этого ему было страшнее.

Я усадил его на стул, а сам сел наротив. Наручники мы с него сняли но оружие не убирали. Я поигрывал его «Макарычем» и пристально на него смотрел. Чердынцев занялся печкой.

— Ну, что Бебик, — усмехнулся я. — Хитрожопый ты кент, да?

— А? — выпучил он глаза.

— Я думал, ты долго не протянешь со своими штучками, а ты вон девяностые пережил и всего лишь один срок схлопотал, и тот детский, да? Хитрый ты барсучина.

Я усмехнулся, разглядывая сморщенное испуганное существо, в которое превратился ширяевский бухгалтер.

— Значит, ты общак отдал, да? Решил с Фокусом не ссориться?

— Я не понимаю, — замотал он головой, — о чём вы говорите…

— Я говорю, что после встречи с Фокусом ты остался живым, и это что-то да значит, верно?

— Вы с кем-то меня спутали, — снова пролепетал он.

В доме было холодно, стылый воздух пах застарелой угольной гарью, а сейчас потянуло дымом. Это Чердынцев пытался разжечь печь. Верхний свет мы не включали. Затянули окна занавесками и включили старый торшер. Обстановка стала интимной, почти уютной. И от этого Бебикову, наверное, делалось ещё более страшно.

— Бебик, — вздохнул я. — Фокус, конечно, кент опасный и отмороженный, но ты пойми, мы, пока не выясним, что нам надо, тебя не отпустим. Ты же немолодой дядечка. У тебя что с холестерином? А с сахаром? Какое давление рабочее? Ты, кстати принимаешь что-то? Ну, в смысле, лекарства какие-то регулярно пьёшь?

— А?..

— Да понять пытаюсь, сколько ты протянешь, когда мы тебя прутами железными херачить будем.

— Да лучше электричеством, — крикнул от печи Чердынцев. — Крови меньше, а инсульт раньше.

Бебик сглотнул, а у меня зазвонил телефон.

— Да, Глеб Витальевич, — твёрдо сказал я, сделав звук в динамике потише.

— Ты чё, Краснов? — возмутилась в трубке Жанна. — Не узнал?

— Да взяли тут одного, но это не Бебик. Выясняем. Думаю, сейчас он нам всё расскажет.

— Чего? — изумилась Жанна.

— И про Бебика, и про Фокуса. Да, разумеется, сразу вам позвоню, сообщу. Первым делом.

— Не знаю, что это за цирк, — сказала Сучкова, — Но я приехала, перед воротами стою.

Я вышел из дома и запустил Жанну внутрь. Но в комнату не завёл, оставил в сенях.

— Послушай отсюда пока, — шепнул я. — Не хочу, чтобы он тебя видел.

Жанна нахмурилась, но возражать не стала, поёжилась, застёгивая пуховик под горло, передёрнула плечами и кивнула. Я вернулся в комнату и снова сел напротив Бебика.

— Понял, да, с кем я говорил сейчас? — прищурился я.

Тот был белый, как полотно. На лбу выступили бисеринки пота, глаза стали похожими на прожектора из «Колобков».

— Вы… вы… ему сказали? — заикаясь спросил Бебик.

— Скажу, если сотрудничество не получится. Мне тебя покрывать незачем.

— Но я действительно… я ничего не знаю…

— Кого ты лечишь, Бебиков, — поморщился я. — Бедный, несчастный, оболганный бухгалтер. Ты на фальшивых авизовках для Ширяя ярд сделал, в тех деньгах. Ты отмыл и вывел столько, что тебя десять раз расстрелять должны были ещё до моратория. А после три пожизненных впаять. Скажи спасибо, что Бешеного завалили, он ведь к тебе уже руки тянул. Кабан ведь всё, что знал о тебе слил в своё время.