— Нана Гвелеси забрала часть списков, — сказала она. — Остальное я спрятала. Не могла вынести. Не могла утопить. Слишком много имён ждало того, кто назовёт их детьми.

Тариэл медленно взял одну пластину.

Его пальцы дрожали.

— Здесь её почерк.

Слова прозвучали почти беззвучно.

Я подошла ближе.

На краю пластины действительно были приписки другим почерком — более живым, быстрым, решительным.

'Не все умерли. Часть переведена в столицу.

Ищите сосуды при родах высоких домов.

Беременность Мтиулури — не наследник. Повторение ритуала'.

Я подняла глаза.

— Кетеван.

Леван побелел.

— Её ребёнок…

— Должен стать следующим сосудом, — сказал Тариэл.

— Или уже стал, — тихо добавила Саломе.

Вода за стенами ударила сильнее.

Монастырь содрогнулся.

С потолка посыпалась пыль.

— Нам нужно забрать документы, — сказал Леван.

— Не все можно вынести, — ответила Саломе. — Часть связана с домом.

— Тогда копии.

Тариэл уже собирал пластины, свитки, записи. Бледный, раненый, упрямый. На его лице было столько боли, что мне хотелось сказать что-то о Нане, но я не нашла слов.

Он сам произнёс:

— Она умерла за это.

Саломе кивнула.

— Она умерла, потому что почти дошла до главного.

— До чего?

Саломе посмотрела на Левана.

— До того, что заговор родился не в Совете. Совет только дал ему печати.

Леван замер.

— Где?

Дух молчал.

— Где? — повторил он жёстче.

— В крови тех, кто больше всего боялся потерять власть.

Тариэл посмотрел на него.

— В старшей ветви Арагвели?

Леван ничего не сказал.

Но его лицо ответило раньше слов.

Дядя.

Человек в тени.

Советник, у которого он много лет учился не слышать Тамару.

Мужчина с перстнем?

Я вспомнила воспоминание: Леван за столом, Тамара просит поговорить, рядом советник в тени. Потом Кетеван. Потом «завтра».

— Нам нужно уходить, — сказала я.

Саломе вдруг подняла голову.

— Поздно.

Вода за стенами пошла волнами.

Не тихими.

Сильными.

Словно озеро решило наконец вспомнить, что монастырь принадлежит ему.

— Что происходит? — спросил Леван.

— Дом проснулся полностью, — ответила Саломе. — Он чувствует кровь матери.

Я не поняла сразу.

Потом пол под ногами дрогнул.

Из центра лаборатории поднялся круглый камень, покрытый теми же знаками, что и моя метка. Ладонь. Крыло. Вода. Звезда.

Камень раскололся.

Изнутри поднялась фигура.

Не человек.

Не дух.

Огромное существо из чёрного камня, воды и детских браслетов, вплавленных в грудь. У него не было лица, только гладкая поверхность, в которой отражались наши испуганные глаза. На плечах — следы крыльев, но крылья были сломаны. В руках — длинные каменные пальцы, слишком похожие на корни Шавцихе.

Тариэл мгновенно встал передо мной.

Леван — с другой стороны.

Я устала от этого жеста, но сейчас не спорила.

Существо шагнуло к нам.

Монастырь задрожал.

Саломе опустилась на колени.

— Защитник детей, — прошептала она.

Леван поднял меч.

— Он нападёт?

— Он проверит, — сказала Саломе. — Дом под водой не отдаёт украденное тем, кто пришёл красть снова.

Каменный защитник повернул голову к Левану.

Вода вспыхнула вокруг его ног.

Леван побледнел, но не отступил.

— Я пришёл за правдой.

Существо молчало.

Потом повернулось к Тариэлу.

Тот сжал кулаки.

— Я пришёл за тем, что не успела Нана.

Существо снова молчало.

И наконец повернулось ко мне.

Я стояла с одеялом Луки в руках.

С меткой Матери гнезда на запястье.

С чужим телом, чужой болью, собственной правдой и страхом, который уже давно стал частью меня, но больше не управлял мной полностью.

— Я пришла за ребёнком, — сказала я.

Голос дрогнул.

Я не стала прятать.

— Не за наследником. Не за сосудом. Не за доказательством против Совета. За ребёнком. За Лукой.

Каменный защитник наклонился.

Так низко, что я увидела своё отражение в его гладком лице.

Не Арину.

Не Тамару.

Обеих сразу.

Одеяло в моих руках вспыхнуло серебряным светом.

Метка на запястье раскрылась болью — и рядом с ней появилась новая линия. Тонкая, ещё не оформленная, но живая.

Защитник медленно опустился на одно колено.

Тариэл резко вдохнул.

Леван прошептал что-то неразборчивое.

А существо из камня и воды произнесло голосами всех детей, чьи имена были выцарапаны в монастыре:

— Признана.

Я не могла пошевелиться.

— Кто? — спросила я.

Защитник поднял каменную руку и коснулся края одеяла.

— Мать украденного наследника.

Вода ударила в стены.

Монастырь застонал.

И где-то далеко, в Шавцихе, как мне показалось, Лука закричал.

Глава 22 Мать гнезда

Лука закричал далеко.

В Шавцихе.

Под землёй, под водой, под толщей Чёрного озера я всё равно услышала его так ясно, будто мальчик стоял рядом и тянул ко мне маленькие руки.

Крик был не просто болью.

Зовом.

Метка на моём запястье вспыхнула так резко, что я вскрикнула и едва не выпустила одеяло. Ткань с вышитым именем Луки загорелась серебром, вода за стенами монастыря ударила в камень, а защитник детей — огромное существо из чёрного камня, воды и вплавленных детских браслетов — всё ещё стоял передо мной на одном колене.

— Признана, — повторил он голосами сотен детей. — Мать украденного наследника.

— Нет, — выдохнул Леван.

Это слово вырвалось у него не как спор.

Как боль.

Он смотрел на меня, на одеяло, на новую тонкую линию, проступающую рядом с меткой Матери гнезда, и в его глазах было то, чего я ещё никогда не видела у князя Арагвели.

Беспомощность.

Не властную ярость. Не позднее раскаяние. Не попытку приказать миру стать прежним.

А ужас мужчины, который понял: его ребёнок зовёт другую женщину матерью не потому, что она украла это право, а потому, что он сам однажды не пришёл.

Я хотела пожалеть его.

И не смогла.

Слишком много было между этим криком Луки и его «завтра».

Тариэл стоял ближе ко мне, чем позволяла простая осторожность. Раненый бок явно снова кровил, но он даже не смотрел вниз. Его глаза были прикованы к защитнику.

— Что значит «Мать украденного наследника»? — спросил он.

Защитник медленно поднялся.

Когда он двигался, по стенам проходил гул, будто весь монастырь ворочался во сне. Браслеты в его груди звенели — тонко, детскими голосами.

— Кровь родила. Боль признала. Дом сохранил. Мать гнезда нашла.

— Загадками потом, — сказал Тариэл. — Мальчик кричит сейчас.

Саломе, дух-хранительница, стояла у стены лаборатории, прозрачная и печальная. Она посмотрела на меня.

— Лука почувствовал признание.

— Ему больно?

— Ему страшно. Разделённая душа всегда боится соединения. Даже если тянется к нему.

Я прижала одеяло к груди.

Где-то внутри меня появилась новая нить.

Не такая, как связь с Шавцихе. Не стена, не источник, не дом.

Тонкая.

Тёплая.

Детская.

Она тянулась сквозь воду, горы и дождь — к мальчику, который сейчас, наверное, лежал на руках у Марты, плакал и не понимал, почему его сердце вдруг услышало подземный монастырь.

Я закрыла глаза.

— Лука.

Имя ушло по нити.

Я почувствовала его ответ — не словом. Маленьким толчком страха.

«Здесь».

Я едва не упала.

Тариэл подхватил меня под локоть.

— Тамара.

— Я слышу его.

Леван резко шагнул ближе.

— Что с ним?

Я открыла глаза.

— Он жив. Напуган. Но жив.

Леван выдохнул так, будто до этого держал в груди весь воздух мира.

И это снова было больно.

Потому что он правда боялся за Луку.