Но страх, пришедший после истины, не отменял тех лет, когда мальчик плакал без имени.

— Мы должны вернуться, — сказал Леван. — Немедленно.

— Да, — ответила я.

Тариэл резко повернул голову.

— Сначала документы.

— Лука кричит.

— И если мы уйдём без доказательств, он будет кричать снова. Только уже в руках Совета.

Я замерла.

Он был прав.

Ненавистно, жестоко, но прав.

Тариэл увидел моё лицо и смягчил голос. Совсем немного. Почти незаметно.

— Я знаю, что ты хочешь броситься к нему. Я тоже хочу вывести тебя отсюда. Но эта лаборатория — первая могила, которая заговорила. Нельзя оставить её пустой.

Леван сжал кулаки.

— Я сам предъявлю это Совету.

Тариэл рассмеялся.

Коротко. Зло.

— Ты всё ещё думаешь, что Совет — судья?

— У нас есть печати, списки, подписи Сурена, связь Мтиулури…

— У тебя есть доказательства против преступников, часть которых сидит в зале Совета и сама решает, что считать доказательством.

Леван резко повернулся к нему.

— И что ты предлагаешь? Прятаться?

— Нет. Готовиться.

— Пока Кетеван родит сосуд?

Вода за стенами ударила сильнее.

Саломе подняла голову.

— Она уже близко.

Мы все замолчали.

— Что? — спросила я.

Дух-хранительница смотрела куда-то сквозь нас. Её лицо стало ещё прозрачнее, будто силы монастыря уходили вместе с пробуждением защитника.

— Беременность Мтиулури не должна была идти естественно. Её ребёнок — не ребёнок в обычном смысле. Это оболочка, выращенная вокруг украденной силы. Когда метка Матери гнезда пробудилась, все сосуды почувствовали зов.

— Все? — тихо спросил Леван.

Саломе повернулась к нему.

— Те, кто жив. Те, кто наполовину жив. И те, кого готовят к рождению.

Мне стало холодно.

— Значит, Кетеван тоже почувствует?

— Не только почувствует. Её тело начнёт отдавать то, что держало.

Тариэл выругался.

— Преждевременные роды.

Леван побледнел.

Я посмотрела на него.

Вот она, новая жестокость.

Кетеван была врагом. Она пришла к Тамаре ночью. Участвовала в ритуале. Приказала убить Луку. Украла чужую жизнь, чужого мужа, чужой дом.

Но сейчас где-то в столице в её теле шевелилось нечто, что, возможно, тоже было сделано из украденной крови.

И я не знала, где заканчивается вина женщины и начинается клетка, в которой её вырастили.

Это бесило.

Хотелось простого мира: злодейка — значит, пусть горит. Но простые миры существуют только в сказках, которые рассказывают детям, чтобы они не спрашивали, почему взрослые так часто становятся чудовищами из страха.

— Нам нужны все списки, — сказала я.

Тариэл кивнул.

— Заберём пластины и свитки. Саломе, что можно вынести?

Дух подняла руку.

Шкафы вдоль стены раскрылись один за другим. Металлические пластины выдвигались, складывались в аккуратные стопки. Документы, свитки, детские браслеты с выгравированными именами, печати, маленькие деревянные таблички.

Слишком много.

Слишком много детей.

Метка на моей руке болела от каждого имени.

Я подошла к одной полке.

На ней лежали браслеты.

Крошечные.

Для младенцев.

Я взяла один.

«Саломе. Две недели. Род неизвестен».

Другой.

«Мате. Смешанная кровь. Не закреплён».

Третий.

«Нана. Видящая трещины».

Я застыла.

Тариэл резко обернулся, будто почувствовал.

— Что?

Я протянула ему браслет.

Он взял его медленно.

Очень медленно.

Лицо его не изменилось сразу. Только пальцы побелели.

— Это не она, — сказал он.

Саломе тихо произнесла:

— Она.

— Нет.

В голосе Тариэла впервые не было силы.

Только отрицание.

— Она не была здесь ребёнком. Она бы сказала.

— Ей стёрли раннюю память, — ответила Саломе. — Как многим. Нана Гвелеси была одним из первых успешных детей, чья душа не сломалась после вмешательства.

Тариэл смотрел на браслет.

На имя.

На возраст.

На слово «видящая».

Я видела, как новая правда ломает уже старую рану. Он всю жизнь думал, что потерял любимую из-за её дара. А теперь выяснялось: её дар был не случайностью. Её с самого начала сделали частью этой системы.

— Она расследовала собственное происхождение, — прошептал он.

Саломе кивнула.

— И почти узнала.

Тариэл закрыл глаза.

Я подошла ближе.

Не коснулась.

После нашей ссоры, после его ревности, после Наны между нами всё ещё было хрупко. Но сейчас я поняла: иногда не нужно спрашивать разрешения на сочувствие. Нужно просто стоять рядом и не отводить взгляд.

— Тариэл…

— Не надо.

Но голос не был злым.

Он прижал браслет к ладони так, будто тот мог исчезнуть.

— Я думал, не успел её спасти в конце. А я не знал, что она нуждалась в спасении с самого начала.

Эти слова были такими тихими, что, возможно, услышала только я.

И вода.

— Ты не мог знать.

Он открыл глаза.

— Это не утешает.

— Знаю.

На этот раз он посмотрел на меня иначе.

Не как на княгиню. Не как на чужую душу в чужом теле. Не как на женщину, которая может вернуться к бывшему.

Как на человека, который тоже знает, что утешения иногда ничего не исправляют.

Леван стоял у стола с печатями. Он держал один свиток и смотрел на подпись.

— Это мой дядя.

Тариэл медленно повернулся.

— Чёрная печать?

— Да.

Леван показал нам нижнюю часть документа.

Чёрный знак с красной искрой.

Рядом — сухая, аккуратная подпись.

«Гиорги Арагвели».

Леван произнёс имя так, будто оно было костью, застрявшей в горле.

— Он воспитывал меня после смерти родителей.

— Учил тебя долгу? — спросил Тариэл.

Леван не ответил.

Но лицо его стало каменным.

— Учил меня, что род выше личной боли.

Я горько усмехнулась.

— Удобная фраза для тех, кто собирается причинять личную боль другим.

Леван посмотрел на меня.

— Да.

Одно слово.

Без защиты.

Без спора.

И от этого стало ясно: он уже не тот мужчина, который стоял в зале Совета рядом с беременной Кетеван.

Но и прежняя Тамара не вернётся, чтобы увидеть это.

Цена позднего прозрения всегда страшнее, чем кажется.

Саломе подошла ко мне.

— Мать гнезда.

Я вздрогнула от этого обращения.

— Не называйте меня так.

— Привыкай, — тихо сказал Тариэл.

Я бросила на него взгляд.

Он почти улыбнулся.

Почти.

И в этом почти было больше тепла, чем в красивых обещаниях.

Саломе продолжила:

— Статус Матери гнезда старше Совета. Старше княжеских браков. Старше законов о чистоте крови. Такая женщина может объединять детей разных родов, возвращать им силу, которую у них забрали, и свидетельствовать перед источниками.

— Перед источниками? — переспросила я.

— Не перед Советом. Перед землёй. Перед домами. Перед родовой памятью. Если ты предъявишь правду только людям, они будут спорить. Если предъявишь её источникам, роды почувствуют ложь в собственной крови.

Леван резко поднял голову.

— Это может разрушить Совет.

— Да, — сказала Саломе.

Тариэл посмотрел на меня.

— Теперь понимаешь, почему они будут убивать тебя не за документы?

Я коснулась новой метки.

Она уже оформилась: рядом с крылом появилась тонкая детская ладонь, но теперь вокруг неё было не одно кольцо, а несколько — как гнездо из линий. Каждая линия отзывалась новым именем.

Темур.

Мариам.

Лука.

И десятки других.

Те, кто были живы.

Те, кто умерли.

Те, кого ещё можно было найти.

Я вдруг поняла страшное: если я соглашусь быть Матерью гнезда, моя жизнь больше никогда не будет моей одной.

В прошлой жизни я боялась, что меня никто не выберет.

Теперь меня выбирали мёртвые дети.

Живые дети.

Дома.

Источники.