Не в этот раз.

Я выпрямилась.

— Да, довольно, — сказала я. — Давайте закончим.

Леван протянул руку, и один из писцов поднёс свиток. Пергамент был плотным, жёлтым, с красными печатями. На нём горели строки — не чернилами, а слабым золотым светом.

Я не знала языка.

И всё равно понимала.

Магия?

Или память тела?

«Расторжение брачного союза между Леваном из рода Арагвели и Тамарой из рода Орбелиани…»

Дальше — причины.

Бесплодие супруги.

Магическая неполноценность.

Неспособность поддерживать родовой источник.

Недостойное поведение.

Я читала, и с каждым словом внутри становилось всё тише. Не спокойнее — тише. Как перед бурей.

Они не просто разводили её.

Они уничтожали.

Слова были подобраны так, чтобы после этого свитка Тамара уже нигде не могла поднять голову. Ни в одном доме. Ни при одном дворе. Её не оставляли женщиной, которую разлюбили. Её делали бракованной вещью, которую вернули прежнему владельцу.

— Нет, — сказала я.

Леван едва заметно прищурился.

— Что значит «нет»?

— Значит, я не подпишу это.

Старейшина с посохом поднялся.

— Княгиня Орбелиани, решение Совета принято.

— Решение Совета может отправиться туда же, куда и уважение моего мужа.

На этот раз тишина стала абсолютной.

Где-то в чаше громко треснул огонь.

Я сама не верила, что сказала это. Но странное дело — чем больше они бледнели, тем ровнее становилось моё дыхание.

Леван сделал ещё шаг.

— Тамара, ты не понимаешь последствий.

— Уверена, вы сейчас объясните. Вы ведь, кажется, очень любите объяснять женщинам, что с ними будет после ваших решений.

На его скулах дрогнули жилки.

Кетеван тихо всхлипнула.

— Леван, прошу… не надо. Она больна.

Я повернула к ней голову.

— Милая, не тратьте слёзы заранее. Они вам ещё пригодятся.

Она подняла на меня глаза — и на миг вся нежность исчезла. Под ней мелькнуло что-то острое. Холодное. Ненавидящее.

Вот ты какая.

— Что вы хотите? — спросил старейшина, явно пытаясь вернуть происходящее в рамки закона.

Я посмотрела на свиток.

Магические строки продолжали светиться, ожидая моей крови, подписи или какого-то местного аналога согласия.

— Если Леван Арагвели желает разорвать брачный союз, — медленно сказала я, — я требую отступное по древнему праву Орбелиани.

Несколько женщин в зале переглянулись.

Леван застыл.

— Ты не имеешь права.

Но он сказал это слишком быстро.

Значит, имею.

Я почувствовала, как внутри, где-то под рёбрами, шевельнулась чужая память. Тамара знала. Тамара боялась использовать это право. Почему? Потому что её убедили, что она ничто. Потому что ей годами говорили: будь тихой, будь благодарной, будь удобной.

Я провела пальцами по краю свитка.

— Имею. Если муж публично признаёт жену непригодной для рода, жена вправе потребовать не милость, а имущество, связанное с её кровью.

Слова сами приходили на язык. Сухие. Законные. Чужие.

Старейшина медленно сел обратно.

Леван смотрел уже не холодно.

Впервые — настороженно.

— Тебе дадут золото, — сказал он. — Дом в нижнем городе. Слуг. Содержание на пять лет.

Я почти рассмеялась.

Как щедро. Купить молчание. Купить исчезновение. Купить удобную вдову при живом муже.

— Нет.

— Тамара.

В его голосе прозвучало предупреждение.

А в моём сердце — память.

«Арин, давай без скандалов. Я помогу тебе первое время».

Первое время.

Пока ему удобно чувствовать себя не подлецом.

Я подняла взгляд на Левана Арагвели — князя, дракона, мужчину, который привык, что мир склоняется перед его волей.

— Мне не нужны ваши подачки.

Он побледнел от ярости.

— Тогда что?

Я не знала.

Секунду назад — правда не знала.

И вдруг в памяти Тамары вспыхнуло название. Чёрные башни на горе. Высохший источник. Женский голос в темноте: «Никогда не проси Шавцихе. Они позволят тебе умереть там и назовут это милостью».

Шавцихе.

Чёрная крепость.

Я медленно вдохнула.

В зале будто стало холоднее.

— Я выбираю Шавцихе, — сказала я.

Никто не шелохнулся.

Даже огонь в чашах словно застыл.

Старейшина с посохом поднял голову. Женщина в жемчугах прикрыла рот рукой. Один из стражников отступил на полшага, будто я произнесла не название крепости, а имя мёртвого бога.

Кетеван перестала плакать.

Леван смотрел на меня так, будто я внезапно ударила его ножом.

— Нет, — сказал он.

Теперь улыбнулась я.

— Вы же хотели развода, князь Арагвели. Тихо. Без позора.

Я взяла свиток.

Пальцы больше не дрожали.

— Так дайте мне моё отступное.

— Ты не знаешь, что просишь.

— Возможно.

Я наклонилась над пергаментом. На столе лежал маленький серебряный кинжал. Я не стала спрашивать, для чего он. Просто взяла его и уколола палец.

Боль была острой, настоящей.

Капля крови упала на свиток.

Золотые строки вспыхнули алым.

— Но я точно знаю, чего больше не прошу.

Леван молчал.

В его глазах впервые появилось что-то, похожее не на гнев.

На страх.

Я расправила плечи, чувствуя, как чужое кольцо на пальце нагревается, будто внутри него проснулась живая искра.

— Вашей любви.

Глава 2 Отступное, от которого не возвращаются

— Ты не поедешь в Шавцихе.

Леван произнёс это не громко. Даже почти спокойно.

Но зал услышал.

В таких голосах не было необходимости повышать тон. Они привыкли, что после одного тихого приказа открываются ворота, склоняются головы, подписываются приговоры, женщины перестают плакать и начинают благодарить за то, что их уничтожили не слишком грубо.

Я всё ещё держала руку над свитком. Кровь с пальца уже впиталась в пергамент, и алые строки ползли по документу, переписывая условия развода. Магия шипела, будто недовольная змея.

Шавцихе.

Слово стояло теперь между мной и всеми ими — чёрное, тяжёлое, пахнущее пеплом.

Я не знала этого места. Не видела его своими глазами. Но тело Тамары помнило, как вздрагивали люди, когда это название произносили шёпотом. Чёрная крепость рода Орбелиани. Высохший источник. Башни, куда не долетали птицы. Стены, которые по ночам плакали женскими голосами.

И ещё память — чужая, острая, как заноза под ногтем.

«Никогда не проси Шавцихе, Тамара. Они отдадут тебе эту крепость с радостью. Потому что оттуда не возвращаются».

Кто сказал это? Женщина? Старуха? Мать?

Воспоминание рассыпалось раньше, чем я успела ухватить его.

— Странно, — сказала я, глядя на Левана. — Несколько минут назад вы так хотели, чтобы я ушла. А теперь вдруг передумали?

Его лицо не изменилось, но глаза стали темнее. В них больше не было прежней холодной усталости. Там появилось раздражение. И что-то ещё, от чего у меня по спине прошёл ледяной сквозняк.

Не страх за меня.

Страх потерять контроль.

— Шавцихе не пригодна для жизни, — сказал он. — Там нет слуг, нет защиты, нет воды в источнике. После заката туда не ходят даже пастухи.

— Великолепно. Значит, никто не будет беспокоить меня визитами.

Кто-то из молодых лордов коротко усмехнулся, но тут же замолчал под взглядом старейшин.

Кетеван медленно подняла голову. Слёзы на её ресницах уже высохли. Теперь она смотрела осторожно, почти внимательно. Как человек, который внезапно понял: вещь, которую он считал сломанной, может порезать руку.

— Тамара, — мягко сказала она, — не надо так. Я понимаю твою боль. Правда. Но Шавцихе… это не гордость. Это самоубийство.

Я повернулась к ней.

Беременная красавица. Истинная пара. Женщина, которой сегодня позволили стоять рядом с чужим мужем и изображать жалость к жене, которую вытесняли из жизни.

— Как трогательно, — сказала я. — Вы уже забрали мужа. Теперь переживаете, чтобы мне досталось место получше?