Кетеван опустила ладонь на живот. Жест был красивым, выученным, почти священным. В зале сразу потеплели взгляды. Женщина с ребёнком всегда удобна для чужого сочувствия. Особенно если рядом стоит жена без ребёнка.

— Я не хотела причинить тебе зло.

— Нет, конечно. Вы просто оказались в его постели, потом возле него на Совете, потом рядом с документом о моём разводе. Зло само как-то пришло и село рядом.

По лицу Кетеван скользнула тень.

Быстрая.

Настоящая.

И от этого мне стало легче. Не потому, что я хотела её злить. А потому, что маски всегда страшнее лиц. Когда человек показывает хоть кусочек правды, с ним становится проще воевать.

— Довольно, — вмешался старейшина с серебряным посохом. — Право Орбелиани действительно существует. Если княгиня требует родовое имущество в качестве отступного, Совет обязан рассмотреть требование.

— Рассмотреть, — резко сказал Леван. — Но не одобрить.

— Князь Арагвели, — старейшина чуть склонил голову, и в этом движении было больше угрозы, чем уважения, — кровь уже принята свитком.

Леван перевёл взгляд на пергамент.

И впервые я увидела на его лице настоящую злость.

Не на меня даже. На закон. На свиток. На магию, которая посмела послушаться не его.

Пламя в чашах дрогнуло. Воздух за его спиной снова искривился. На миг мне показалось, что за плечами князя раскрывается огромная тень — крылья, рога, чёрная чешуя, горящие глаза. Моё сердце забилось так сильно, что в ушах стало больно.

Дракон.

Это не было метафорой.

Мужчина передо мной действительно был чудовищем под человеческой кожей.

И прежняя Тамара любила его.

От этой мысли мне стало холоднее, чем от всех шёпотов Совета.

— Тамара, — Леван сделал шаг ближе.

Тело захотело отступить. Снова не моё желание — его память. Мышцы сами вспомнили: когда он подходит так близко, нужно опустить взгляд, иначе будет хуже. Не удар. Нет. Он, возможно, никогда не бил её. Бывают мужчины, которым не нужно поднимать руку. Они ломают иначе: молчанием, холодом, отсутствием, сравнением с другой женщиной.

Я не отступила.

— Подумай, — сказал он тише. — Ты злишься. Ты хочешь наказать меня.

Я чуть не рассмеялась.

Наказать его?

Мужчины удивительно часто считают женскую боль спектаклем, устроенным специально для них.

— Уверяю вас, князь, — произнесла я, — когда женщина выбирает, где ей жить после предательства, она не всегда думает о мужчине.

Он будто не услышал.

— В Шавцихе нет жизни.

— Значит, мы подойдём друг другу.

Его пальцы сжались.

На мгновение мне показалось, что он скажет что-то человеческое. Не приказ. Не угрозу. Не очередное «ты не понимаешь». Может быть: «Мне жаль». Может быть: «Я не хотел, чтобы так вышло». Какая глупость — даже сейчас, внутри чужого тела, после чужого унижения, какая-то измученная часть души всё ещё ждала от мужчины простого человеческого слова.

Но Леван Арагвели сказал:

— Ты не выживешь там одна.

И всё.

Не «я боюсь за тебя».

Не «прости».

Только оценка моей беспомощности.

Я медленно выдохнула.

— Тогда Совет скоро получит удобную вдову вместо неудобной бывшей жены.

В зале кто-то резко втянул воздух.

Кетеван побледнела по-настоящему.

Леван смотрел на меня так, будто я только что открыла дверь туда, куда ему самому было страшно заглянуть.

Старейшина ударил посохом.

— Требование принято. Крепость Шавцихе, земли вокруг неё, высохший источник и всё имущество, связанное с родом Орбелиани, переходят княгине Тамаре Орбелиани в качестве отступного после расторжения брака.

Свиток вспыхнул.

И боль прошила моё запястье.

Я охнула, не удержавшись. Кольцо на пальце стало горячим. Брачный камень, ещё недавно красный, потемнел, налился чернотой и треснул тонкой линией.

Леван резко протянул руку, словно хотел схватить меня.

Я отступила.

Поздно.

На коже под кольцом проступил след — тонкий, тёмный, похожий на ожог в форме замкнутого крыла.

— Что это? — спросила я.

Мой голос прозвучал хрипло.

Старейшина отвёл глаза.

Кетеван прижала ладонь к губам.

А Леван слишком долго молчал.

— Остаток брачной метки, — сказал он наконец.

— Остаток?

Я стянула кольцо. Оно не хотело сниматься, будто вросло в кожу. Пришлось дёрнуть сильнее. Боль ударила до плеча. Кольцо упало на каменный пол с таким звоном, словно разбилась чашка в пустой квартире.

Я вспомнила, как снимала своё прежнее обручальное. В ванной, под шум воды, чтобы не слышать собственного дыхания. Тогда палец тоже долго оставался светлым, голым, почти неприличным.

Здесь вместо светлой полосы был ожог.

— Ваши браки даже после смерти держат женщину за горло? — спросила я.

— Метка исчезнет, — сказал Леван. — Со временем.

— Как удобно. Всё плохое у мужчин всегда исчезает со временем. А женщина должна просто подождать.

Он ничего не ответил.

Совет начал расходиться.

Вот так.

Мою жизнь только что вырвали с корнем, пересадили в чужое тело, развели с драконом, отправили в проклятую крепость — и для них это было заседание. Пункт повестки. Расторжение союза. Передача имущества. Следующий вопрос.

Люди поднимались, перешёптывались, поправляли складки одежд. Кто-то бросал на меня взгляды: насмешливые, жадные, испуганные. Я стояла посреди зала и вдруг почувствовала страшную усталость.

Не героическую.

Не красивую.

Такую, от которой хочется лечь прямо на холодный камень и сказать: всё, хватит, я больше не могу быть сильной.

Но рядом прошла Кетеван.

Она задержалась на миг. Достаточно близко, чтобы я почувствовала запах её духов — сладкий, густой, с ноткой граната.

— Ты пожалеешь, — прошептала она так тихо, что услышала только я.

Вот теперь голос был настоящий.

Без слёз.

Без нежности.

Я повернула голову.

— О Шавцихе?

Она улыбнулась уголком губ.

— О том, что не умерла тихо.

И ушла.

Я смотрела ей вслед, пока красное платье не исчезло за колоннами.

Внутри меня стало очень тихо.

Леван тоже услышал? Не знаю. Его лицо оставалось каменным. Но он смотрел не на Кетеван. На меня.

— Что она сказала? — спросил он.

Я усмехнулась.

— Забавно. Когда я была вашей женой, вас не особенно интересовало, что мне говорят.

Он поморщился, будто я ударила по больному месту. Или по гордости. У таких мужчин это часто одно и то же.

— Тамара…

— Не называйте меня так.

Слова сорвались сами.

Он застыл.

И я тоже.

Потому что на мгновение забыла: я не Арина. Не здесь. Не теперь. Для него я — Тамара. Для всех я — Тамара. Женщина, которой больше нет. Или которая, может быть, ещё где-то внутри этого тела, в темноте, смотрит моими глазами и молчит.

Мне стало страшно.

По-настоящему.

Кто я теперь?

Украла ли я чужую жизнь — или меня бросили в неё, как в горящий дом?

— Вам нужно собрать вещи, — сказал Леван после паузы. — До заката вас проводят в южные покои. Утром отправитесь.

— Как щедро. Целая ночь в доме, из которого меня сегодня выгнали.

Его челюсть напряглась.

— Это всё ещё твой дом.

Я посмотрела на него.

На этого красивого, страшного мужчину, который, кажется, даже сейчас не понимал, что именно сделал.

— Нет, князь. Дом — это место, где тебя ждут. А не где тебе зачитывают развод при беременной любовнице.

Я развернулась и пошла к выходу.

Ноги дрожали. Спина горела от десятков взглядов. Я не знала, куда идти, но тело знало. Память Тамары вела меня коридорами: мимо фресок с драконами, мимо окон, за которыми багровело вечернее небо, мимо слуг, отводящих глаза.

Никто не поклонился.

Ещё утром, наверное, кланялись.

Статус женщины в этом мире оказался тонкой нитью, привязанной к мужской милости. Дёрнул мужчина — и всё, ты уже никто.

Я вошла в покои Тамары и закрыла дверь.