— Чтобы уничтожить?

Я не смогла ответить сразу.

И это было хуже.

Потому что часть меня понимала: если сосуд оставить, его используют. Если уничтожить, возможно, прекратится ритуал. Спасутся многие.

Но в этом маленьком теле было что-то живое.

Не полноценная душа.

Не цельный ребёнок.

Но остатки.

Осколки.

И кто я такая, чтобы решить, что осколок не стоит спасения?

Тариэл подошёл ко мне ближе.

— Тамара.

— Не говори.

— Ты думаешь о том, чтобы спасти его.

— Да.

— Источник может не позволить.

— Значит, попрошу невежливо.

Он слабо усмехнулся, но глаза были тревожными.

Леван смотрел на младенца, и на лице его было такое страдание, что я поняла: он тоже слышит. Может быть, не голоса, но кровь. Свою. Тамары. Луки.

— Если в нём часть моего ребёнка… — начал он.

Я повернулась к нему.

— Не решай за меня.

Он замолчал.

Сразу.

И это стало важнее, чем вся его прежняя власть.

— Я не решаю, — сказал он тихо. — Я прошу позволить мне стоять рядом, когда решишь ты.

Кетеван засмеялась.

— Как благородно. Поздно ставшие благородными мужчины всегда так красивы.

Леван вздрогнул.

Она попала.

Но не победила.

Тариэл поднял меч.

— Хватит разговоров. Отдай младенца и отойди от источника.

— А если нет?

Один из магов Мтиулури поднял нож.

Темуров огонь вспыхнул выше.

— Только попробуй!

Маг ударил ножом по чаше с чёрной водой.

Источник взревел.

Каменные корни над нами засветились так ярко, что пещера стала белой. Кетеван шагнула к самому краю и подняла младенца над водой.

— Признай его! — крикнула она источнику. — Признай кровь нового гнезда! Признай Мтиулури!

Вода поднялась.

Не волной.

Руками.

Чёрно-золотые потоки потянулись к младенцу, к его пустым серебряным глазам, к осколкам душ внутри него.

Лука закричал.

Я бросилась вперёд.

Маги попытались преградить путь. Тариэл ударил первого, Леван — второго. Пламя и сталь вспыхнули по обе стороны от меня, но я почти не видела.

Только младенца.

Кетеван.

Воду.

И руку источника, уже касающуюся маленькой груди.

— Нет!

Метка вспыхнула.

Шавцихе ответила издалека.

Утонувший монастырь — тоже.

Детские браслеты, которые Мариам несла в ларце, раскрылись и поднялись в воздух. Имена вспыхнули вокруг нас звёздами.

Саломе.

Мате.

Нана.

Сотни имён.

Источник замер.

Я встала между ним и Кетеван.

— Ты не возьмёшь их снова.

Голос был мой.

И не мой.

За моей спиной поднялся призрак Тамары.

Не бледная тень теперь.

Светлая.

Яростная.

— Не возьмёшь, — повторила она.

Кетеван попятилась.

— Ты умерла.

Тамара посмотрела на неё.

— Не настолько, чтобы молчать.

Источник ударил в нас силой.

Я закричала.

Не от боли — от количества голосов. Все дети, все источники, все украденные осколки рванулись ко мне, как птицы в открытое окно. Я едва удержалась на ногах. Тариэл оказался рядом, но не коснулся — боялся сбить.

Леван встал с другой стороны.

Темур держал огонь.

Мариам держала мёртвых.

Лука — держал нить к сосуду, весь дрожа, но не отпуская.

— Там, — плакал он. — Там я… и не я…

Я протянула руки к младенцу.

— Кетеван. Последний раз. Отдай.

Она смотрела на меня.

На Тамару за моей спиной.

На Левана.

На источник.

На младенца, который так и не заплакал.

И вдруг я увидела, как на её лице ломается что-то последнее.

— Если отдам, — прошептала она, — у меня ничего не останется.

Вот она.

Вся правда.

Не власть. Не любовь. Не наследник.

Пустота, которой она боялась сильнее смерти.

Я сделала шаг ближе.

— Останешься ты.

Кетеван улыбнулась сквозь слёзы.

— Ты правда думаешь, этого достаточно?

Я не ответила.

Потому что сама когда-то думала, что нет.

И заплатила за это целой жизнью.

Она посмотрела на младенца.

Поцеловала его в лоб.

Очень тихо.

Почти как мать.

А потом резко шагнула назад.

К самому краю источника.

— Тогда пусть он выберет.

— Нет!

Но было поздно.

Кетеван выпустила младенца в воду.

Я бросилась за ним.

И мир исчез.

Источник не был водой.

Он был памятью земли.

Огнём под корнями.

Кровью родов.

Криком первых драконов, которые когда-то спустились к этой чаше не за властью, а за домом.

Меня потянуло вниз.

Я не тонула — проваливалась сквозь чужие жизни. Видела древних женщин у источника. Мужчин с крыльями, склонивших головы. Детей, которых приносили не как жертву, а как обещание продолжения. А потом — позже — печати, законы, Советы, списки, лаборатории, чаши с кровью.

Дар превратили в власть.

Гнездо — в клетку.

Ребёнка — в сосуд.

Я попыталась дотянуться до младенца.

Он плыл в темноте передо мной, маленький, белый, прозрачный. Внутри него мерцали осколки света.

Один — серебряный, тянущийся к Луке.

Другой — тёмно-синий, похожий на кровь Орбелиани.

Третий — почти золотой, чужой, слабый, возможно, собственная жизнь младенца, которую никто не успел спросить, хочет ли она быть.

Я протянула руку.

— Я здесь.

Младенец открыл глаза.

И вдруг источник заговорил.

Не громом.

Не шёпотом.

Голосом, который я знала.

Голосом женщины в белой рубашке, умершей у фонтана Шавцихе.

Голосом прежней Тамары.

«Не уничтожай его».

Я застыла.

— Тамара?

Темнота вокруг стала светлее.

Передо мной появилась она.

Не тень за спиной.

Не отражение.

Она стояла в воде источника так, будто всегда ждала меня здесь.

Бледная.

Усталая.

Но спокойная.

На руках у неё лежал свет — маленький, дрожащий, похожий на сердце.

«В нём часть моего ребёнка», — сказала Тамара.

Я не могла дышать.

— В сосуде?

Она кивнула.

«И часть Луки. И часть тех, кого они разорвали до нас».

— Что мне делать?

Тамара посмотрела на младенца.

Потом на меня.

И в её глазах была просьба, от которой страшнее любого приказа.

«Спасти то, что осталось».

Глава 28 Та, чье тело я заняла

«Спасти то, что осталось».

Голос Тамары прозвучал тихо.

Но первый источник услышал.

Вода вокруг нас перестала быть водой. Она стала чёрным небом, в котором плавали осколки чужих жизней: детские ладони, оборванные браслеты, капли крови, женские волосы, маленькие деревянные игрушки, забытые имена. Всё это вращалось вокруг младенца-сосуда — крошечного, почти прозрачного тела, внутри которого мерцали украденные куски душ.

Один тянулся ко мне серебром.

Лука.

Я чувствовала его боль так ясно, будто кто-то держал его сердце в моей ладони и сжимал каждый раз, когда источник пытался забрать сосуд глубже.

— Как? — спросила я. — Как его спасти?

Тамара стояла напротив меня в воде по щиколотку. Белая рубашка из последней ночи больше не была окровавленной. Теперь она светилась изнутри — тускло, как луна за облаками. Лицо у неё было моё.

И не моё.

Смотреть на неё было всё равно что смотреть в зеркало, которое наконец перестало лгать.

— Скажи мне, — попросила я. — Я не понимаю.

Тамара посмотрела на младенца.

— Они разделили не тело. Душу. То, что родилось от моей крови и крови Левана, должно было стать ключом. Но ребёнок сопротивлялся.

— Младенец?

— Душа знает, когда её крадут, даже если ещё не умеет плакать.

В груди стало тесно.

Я вспомнила Луку — драконёнка под столом, дрожащие крылья, страх перед человеческими пальцами, первое слово: «Леван». Потом: «вода».

Он всё это время помнил.