— Я дал тебе железо, — продолжил Гиорги. — Долг. Холод. Умение не слушать женские слёзы, когда решается судьба рода.

Леван побледнел.

Я почувствовала, как эти слова ударили не только по нему.

По мне тоже.

По Тамаре.

По каждой женщине, чей голос назвали помехой.

— Тамара была угрозой, — сказал Гиорги. — Орбелиани всегда были угрозой. Их женщины слышали дома, источники, детей, боль земли. Они могли разрушить всё, что мы строили веками. А её ребёнок…

Он посмотрел на Луку.

Лука вздрогнул, но не спрятался.

Темур шагнул перед ним.

— Не смотри на него.

Гиорги усмехнулся.

— Вот оно. Новое гнездо. Дефектный огонь, девочка с мёртвыми в глазах, разорванный наследник и женщина из чужого мира.

Я почувствовала, как земля ушла из-под ног.

Он знает.

Тариэл резко повернул голову ко мне.

Леван тоже.

Слишком поздно.

Гиорги увидел.

— Да, Тамара. Мы знали, что в тело можно позвать пустоту. Но не ожидали, что пустота придёт с зубами.

В зале снова поднялся шёпот.

Чужая душа.

Не Тамара.

Попаданка.

Сурен ухватился за это, как утопающий за нож.

— Она самозванка! — выкрикнул он. — Источник обманут! Тело княгини захвачено!

Совет загудел.

Леван медленно повернул голову ко мне.

Я ждала ужаса.

Отвращения.

Подтверждения, что теперь всё рухнуло.

Но в его глазах была боль — и странное, позднее понимание.

— Арина, — произнёс он тихо.

Имя ударило по залу сильнее обвинений.

Тариэл смотрел на меня.

Не отступил.

Не спросил.

Просто стоял рядом.

И именно это удержало меня от падения.

— Да, — сказала я.

Голос дрогнул, но не сломался.

— Я Арина. И Тамара. И женщина, которую вы все пытались назвать чем угодно, лишь бы не слушать.

Шавцихе ответила гулом.

Дух прежней Тамары поднялся за моей спиной — бледный, тонкий, но спокойный.

Она положила прозрачную ладонь мне на плечо.

И сказала так, что услышал весь зал:

— Я впустила её.

Сурен попятился.

Гиорги впервые побледнел.

Леван закрыл глаза.

Тариэл выдохнул.

А дети — мои дети, наше странное гнездо — встали ближе ко мне.

Темур с огнём.

Мариам с мёртвыми.

Лука с серебряным кругом.

Гиорги рассмеялся.

— Трогательно. Мёртвая жена благословляет чужачку, живой муж изображает раскаяние, изгой снова нашёл женщину, за которую хочет умереть. Но всё это не меняет главного.

Он посмотрел на Левана.

— Я сделал это ради твоего трона.

Леван не ответил.

Гиорги поднял окровавленную руку и указал на источник.

— Сейчас выбирай. Род — или женщина, которую ты сам выбросил. Сохрани меня, сохрани Совет, признай младенца Кетеван — и источник Арагвели останется твоим. Пойдёшь за ней — потеряешь всё.

Пламя источника дрогнуло.

Будто тоже ждало.

Леван медленно повернулся ко мне.

Потом к Луке.

К младенцу на груди Кетеван.

К телу лекаря у камня.

К духу Тамары за моей спиной.

К детям, которых называли дефектными.

И я увидела: выбор, от которого он бежал всю жизнь, наконец догнал его.

Не завтра.

Не потом.

Сейчас.

Глава 26 Род или правда

— Сейчас выбирай, — сказал Гиорги Арагвели. — Род или женщина, которую ты сам выбросил.

Зал признания замер.

Даже источник будто перестал дышать.

Белое пламя над чашей стояло неподвижно, как застывшая молния. На каменном полу лежал мёртвый лекарь Иосеб, так и не договоривший имя убийцы. Кровь медленно впитывалась в белый камень, смешиваясь с водой Шавцихе, и от этого казалось, будто сам дворец плачет красным.

Гиорги стоял перед Леваном без маски.

И это было страшнее любой маски.

Потому что предательство, когда оно носит лицо врага, можно ненавидеть легко. А когда у него голос человека, который учил тебя держать меч, сажал на первого дракона, закрывал собой после смерти родителей, — ненависть сначала ломает изнутри того, кто должен её почувствовать.

Леван смотрел на дядю.

Я видела: сейчас перед ним стоял не только Гиорги.

Перед ним стояли годы.

Мальчик, которому сказали, что слёзы делают род слабее.

Юноша, которого учили выбирать долг вместо сердца.

Мужчина, который поверил, что молчание жены — это согласие, а её боль — неудобство.

Князь, который однажды привёл беременную любовницу на Совет и сказал женщине, державшей на себе его тайны:

«Ты подпишешь развод».

И теперь весь этот путь привёл его сюда.

К мёртвому лекарю.

К украденному ребёнку.

К младенцу-сосуду.

К детям, которых называли дефектными.

Ко мне.

Нет.

К Тамаре.

К Арине.

К нам обеим.

Гиорги поднял подбородок.

— Если ты сейчас поддержишь её, источник отвернётся от тебя. Совет признает тебя недостойным главы рода. Старшие ветви потребуют отречения. Всё, что я строил для тебя, рухнет.

Леван молчал.

Кетеван лежала у чаши источника, бледная, с новорождённым на груди. Она смотрела то на Гиорги, то на Левана. В её золотых глазах была уже не победа. Страх. Дикий, загнанный, почти детский.

Она тоже ждала его выбора.

Наверное, всю жизнь её учили: мужчина у власти всегда выберет власть.

И чаще всего так и бывает.

Сурен, дрожащий, но всё ещё цепляющийся за остатки своего величия, поднялся с пола.

— Князь Арагвели, — произнёс он, — Совет готов учесть ваше потрясение. Передайте женщину и детей под нашу опеку, завершите признание наследника, и родовая линия будет сохранена.

Тариэл тихо рассмеялся.

— Великодушно. Сначала украсть ребёнка, потом предложить сохранить линию.

Сурен резко повернулся к нему.

— Изгнанник не имеет права голоса.

— Зато имею привычку выживать после ваших приговоров.

Темур фыркнул за моей спиной, но тут же снова напрягся. Его синий огонь всё ещё держал круг вокруг детей.

Мариам стояла рядом, бледная, с духами за плечами.

Лука смотрел на младенца.

Смотрел так, будто внутри него продолжало болеть то, что украли.

Я хотела подойти к Левану.

Не поддержать. Не утешить. Просто сказать: выбор не исправит прошлое. Но он может остановить будущую ложь.

Но я не двинулась.

Это должен был быть его шаг.

Не мой.

Слишком долго женщины в этой истории тащили на себе мужскую совесть.

Леван медленно опустил меч.

Гиорги едва заметно улыбнулся.

Он решил, что победил.

— Вот так, мальчик, — мягко сказал он. — Иногда род требует крови. Но потом ты поймёшь…

Леван поднял глаза.

— Я уже понял.

Улыбка Гиорги замерла.

— Что?

Леван повернулся к источнику.

Белое пламя отразилось в его глазах. На миг он снова стал тем самым князем-драконом, перед которым склонялись роды. Но теперь в этой силе не было прежней холодной слепоты.

Была боль.

И решение.

— Я, Леван Арагвели, глава рода южного огня, отказываюсь признать младенца Кетеван Мтиулури наследником до очищения его крови, души и источника.

Зал взорвался голосами.

— Нельзя!

— Он безумен!

— Источник рухнет!

— Это предательство рода!

Гиорги шагнул к нему.

— Остановись.

Леван даже не посмотрел.

— Я признаю Луку Орбелиани-Арагвели ребёнком украденной крови моего рода и ребёнком Тамары Орбелиани, которого у неё отняли преступлением.

Кетеван издала тихий, сломанный звук.

Лука задрожал.

Я почувствовала, как его маленькая рука нашла мою. Холодная. Тонкая.

Я сжала её.

Леван продолжил:

— Я признаю, что развод с Тамарой Орбелиани был основан на ложных заключениях, подделанных печатях и моём собственном малодушии.

Вот теперь зал замолчал.

Не потому что ему поверили.

Потому что князья редко называют себя малодушными вслух.