Я замерла.

Не потому что испугалась.

Потому что тело отозвалось мгновенно. Горячая ладонь на моих пальцах. Тёплое дыхание у виска. Запах дыма, кожи и горного ветра. После холодной власти Левана эта близость была другой — не клетка, а опасность, в которую почему-то хотелось сделать шаг.

— Не зажимай плечи, — сказал Тариэл. — Страх поднимает их вверх. Так ты теряешь скорость.

— Я не боюсь.

— Лжёшь.

Его голос коснулся уха.

Я резко вдохнула.

— Вы всем ученицам так близко объясняете?

— Только тем, кто собирается умереть из-за неправильного хвата.

Я толкнула его локтем назад.

Он отступил, но в глазах мелькнула улыбка.

— Уже лучше.

— Вы специально меня злите.

— Злость держит тебя на ногах.

— А потом вы говорите, что из-за неё я теряю равновесие.

— Я сложный наставник.

— Вы невозможный наставник.

— Но пока живой.

— Это поправимо.

Темур, наблюдавший с крыльца, впервые рассмеялся вслух.

Настояще.

Коротко, хрипло, будто смех давно не использовали и он заржавел. Мариам рядом с ним улыбнулась. Лука высунул морду из-за колонны и тихо фыркнул дымком.

Я посмотрела на них.

И вдруг поняла: этот двор, поломанные ворота, проклятый дом, дракон-изгой, дети с искалеченной магией — всё это уже меньше походило на ссылку.

Больше — на начало чего-то.

Не безопасного. Не счастливого.

Но живого.

К вечеру я едва стояла.

Марта намазала мои синяки какой-то пахучей мазью и ворчала на Тариэла так, будто он был мальчишкой, которого она застала за кражей пирогов.

— Если завтра она не сможет поднять руку, защищать детей будет твоя гордыня?

— Завтра она уже будет поднимать руку правильно.

— Завтра я подниму на вас сковороду, — сказала я, сидя у очага.

Тариэл усмехнулся.

— Неплохое оружие.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Темур сидел у стола и рассматривал мой тренировочный посох. Лука, устав после дневных волнений, спал на старом одеяле возле очага, свернувшись клубком. Мариам весь вечер была тише обычного. Она смотрела то на меня, то на стены, будто слушала разговор, который никто больше не слышал.

Когда Марта ушла на кухню, а Тариэл отправился проверять ворота, девочка подошла ко мне и тихо сказала:

— Она зовёт.

Я устало повернула голову.

— Кто?

— Та, которая плакала раньше.

У меня похолодело внутри.

— Тамара?

Мариам кивнула.

— Не вся. Только то, что осталось в комнатах.

Я медленно поднялась, хотя тело протестовало.

— Покажешь?

Девочка протянула руку.

Её пальцы были маленькими, холодными. Я взяла их осторожно, и она повела меня через коридоры Шавцихе.

Дом вечером казался другим. Днём — угрюмым и воинственным. Ночью — полным памяти. Факелы загорались перед нами сами, бросая на стены длинные тени. Где-то в глубине скрипела лестница. За закрытыми дверями шептались голоса, но стоило остановиться — смолкали.

— Ты не боишься? — спросила я.

Мариам пожала плечом.

— Мёртвые тише живых.

Девятилетний ребёнок не должен говорить такие вещи так спокойно.

Мы поднялись по узкой винтовой лестнице в восточную башню. Дверь наверху была заколочена крест-накрест досками. На дереве виднелись следы когтей.

— Это комната Тамары, — сказала Мариам. — Настоящая. Не та, где она спала, когда стала женой Левана. Та, где она прятала себя.

— Почему закрыта?

— Чтобы она не возвращалась сюда плакать.

Я сглотнула.

— Кто закрыл?

Мариам посмотрела на меня.

— Она сама.

Я коснулась досок. Метка на запястье отозвалась глухой болью.

Шавцихе зашептала.

«Открыть?»

Я не произнесла ни слова. Только подумала: да.

Доски одна за другой осыпались пеплом.

Дверь приоткрылась.

Изнутри пахнуло пылью, сухими травами и чернилами.

Комната была маленькая. Круглое окно выходило на горы. На полу — выцветший ковёр. У стены — письменный стол. На нём стояла лампа, давно погасшая, и лежали тетради, перевязанные тёмной лентой.

Дневники.

Я подошла к столу так, будто он мог исчезнуть.

На первой тетради было написано:

«Если мне не поверят — пусть хотя бы прочтут».

Пальцы дрожали, когда я развязала ленту.

Мариам встала у двери.

— Я подожду.

— Почему?

— Там больно.

Она сказала это просто и вышла.

Я осталась одна.

С дневниками женщины, чьё тело теперь было моим.

Я открыла первую тетрадь.

Почерк Тамары здесь был ровнее, чем в письме. Видимо, она начала писать задолго до смерти. До отчаяния. До того, как рука стала слабой.

«Сегодня Леван снова не пришёл к ужину. Кетеван Мтиулури была на приёме. Она смотрела на меня так ласково, что мне захотелось вымыть лицо».

Я перевернула страницу.

«Совет подтвердил: мой источник молчит. Они говорят — моя кровь повреждена. Но ночью Шавцихе звала меня по имени».

Ещё страница.

«Первого ребёнка привезли под видом мёртвого. Он укусил лекаря и поджёг простыню. Я назвала его Темуром. Он сказал, что ненавидит меня. Кажется, это первое честное слово, которое я услышала за месяц».

Я закрыла глаза.

Темур.

Мальчик, который смеялся сегодня с крыльца.

Тамара спасла его.

Не из слабости. Не из бесплодной тоски по ребёнку, как наверняка сказали бы во дворце. А потому что не смогла отвернуться.

Я читала дальше.

О Мариам, которую нашли в доме, где все взрослые умерли от магического сна, а девочка три дня разговаривала с их тенями. О Луке, которого принесли в плаще, пропитанном кровью, и который не мог принять человеческий облик, потому что любое превращение причиняло ему боль.

Потом записи стали короче.

Резче.

«Кетеван беременна. Леван ещё не знает, но Совет уже знает».

Следующая строка была перечёркнута так сильно, что бумага порвалась.

Я перевернула страницу.

И застыла.

«Сегодня я видела отчёт лекаря Мтиулури. Ребёнок Кетеван не от Левана».

Кровь отхлынула от лица.

Я перечитала.

Медленно.

Ещё раз.

Буквы не изменились.

«Ребёнок Кетеван не от Левана».

За спиной тихо скрипнула дверь.

Я резко обернулась.

В проёме стоял Тариэл.

Он смотрел не на меня.

На открытую страницу.

И по его лицу я поняла: он успел прочитать.

— Вот теперь, — сказал он тихо, — Совет придёт не через три дня.

Я сжала дневник.

— Почему?

Тариэл поднял на меня глаза.

В них больше не было насмешки.

— Потому что если ты нашла это, Тамара, значит, они уже опоздали.

Глава 9 Беременность-ловушка

— Ребёнок Кетеван не от Левана.

Я произнесла это вслух — и слова будто стали тяжелее воздуха.

Они повисли между мной и Тариэлом в маленькой комнате восточной башни. За окном чернели горы, мокрые после ночного дождя. На столе дрожала лампа, выхватывая из темноты дневники Тамары, пыльные стены и лицо дракона-изгоя, на котором исчезла вся привычная насмешка.

Он молчал слишком долго.

— Скажите что-нибудь, — не выдержала я.

— Если скажу первое, что думаю, ты снова назовёшь меня хамом.

— Это никогда вас не останавливало.

Тариэл медленно подошёл к столу и наклонился над страницей. Не касался дневника — только смотрел, словно боялся, что чернила могут оказаться ловушкой.

— Где она это взяла?

— Не знаю. Здесь только запись. Дальше страницы вырваны.

Я провела пальцами по неровному краю. Бумага была оторвана резко, почти с яростью. Тамара что-то нашла. Что-то поняла. И кто-то не позволил ей оставить доказательства полностью.

Тариэл выпрямился.

— Тогда это пока не доказательство.

— Но это правда?

Он посмотрел на меня.

— В этом мире правда без печати, крови или свидетеля стоит меньше, чем слух на кухне.

Я сжала дневник.