Я сжала свиток так, что серебряные края впились в кожу.

Три дня.

Всего три дня.

Тариэл тихо сказал:

— Теперь они придут официально.

Я посмотрела на детей.

Потом на сухой фонтан. На чёрные стены Шавцихе. На свою перевязанную ладонь. На метку, которая снова начала гореть под рукавом.

— Значит, — сказала я, — за три дня мы сделаем так, чтобы им было страшно войти.

Глава 8 Уроки от проклятого дракона

— Я остаюсь.

Тариэл сказал это так, будто объявил не решение, а приговор.

Мы стояли в главном зале Шавцихе. За узкими окнами серел рассвет, похожий на грязную воду. После ночного нападения крепость казалась старше на сотню лет: в углах пахло дымом, на каменных плитах ещё темнели пятна крови, а сухой фонтан в центре зала едва слышно гудел, будто дом ворчал во сне.

Я подняла на Тариэла глаза.

— Как неожиданно. Я думала, вы сейчас красиво расправите крылья, скажете что-нибудь обидное и исчезнете в горах.

— Обидное могу сказать и стоя здесь.

— Не сомневаюсь.

Он скользнул взглядом по залу, по заколоченным после боя ставням, по детям, которые сидели у очага. Темур делал вид, что чистит нож, хотя нож был кухонный и тупой. Мариам молча расчесывала пальцами спутанные волосы Луки. Маленький драконёнок дремал у неё на коленях, подёргивая крылом во сне.

— У тебя три дня, — сказал Тариэл. — Совет придёт не просить. Заберут детей, тебя объявят опасной, Шавцихе запечатают. Если повезёт, тебя оставят живой.

— Какая щедрая судьба.

— Если не повезёт, сделают из тебя пример.

Я усмехнулась.

— Вы всегда так вдохновляете перед завтраком?

— Я не нянька.

— Это я уже поняла. Няньки обычно реже плавят людей во дворе.

Темур кашлянул, скрывая смешок. Тариэл даже не повернулся, но мальчик тут же замолчал.

— Я остаюсь не ради тебя, княгиня.

Почему-то это кольнуло сильнее, чем должно было.

Глупо.

Совершенно глупо.

Я знала его меньше суток. Он был грубым, опасным, подозрительным и, вероятно, мог одним движением сломать мне шею. И всё же часть меня, уставшая от того, что мужчины всегда выбирают не меня, вдруг среагировала на это «не ради тебя».

Я заставила себя улыбнуться.

— Ради детей. Да, вы уже говорили. Можете не повторять, чтобы я случайно не решила, будто вы человек с сердцем.

В янтарных глазах мелькнул огонь.

— Сердце у меня есть. Просто я не раздаю его женщинам, которые вчера ещё носили брачный знак Арагвели.

Тишина ударила резко.

Марта у стола замерла с кувшином в руках. Темур поднял голову. Даже Мариам посмотрела на нас поверх волос Луки.

Я почувствовала, как лицо заливает жаром.

Не от стыда.

От ярости.

— Осторожнее, Месхи.

— Или что?

Он шагнул ближе.

В нём не было дворцовой холёности Левана. Леван давил холодом, титулом, привычкой к власти. Тариэл был другим. Как скала после пожара. Как меч, который слишком долго не убирали в ножны. Рядом с ним воздух становился горячее.

— Или я решу, что вы не защитник детей, а очередной мужчина, которому проще укусить женщину за прошлое, чем признать собственную боль.

Он замер.

Попала.

Я сама не знала куда, но попала.

Его лицо стало пустым. Не спокойным — именно пустым. Так закрывают двери в домах, где кто-то умер.

— Через час во дворе, — сказал он. — Будем учиться не умирать.

— Мы ещё не закончили.

— Закончили.

Он развернулся и вышел.

Дверь за ним захлопнулась сама. Или это Шавцихе решила поддержать драму.

Я стояла посреди зала, сжимая пальцы.

Марта тихо поставила кувшин.

— Он не любит, когда задевают старые раны.

— А я не люблю, когда по моим новым ходят сапогами.

— Тогда вы прекрасно поладите, — пробормотала она.

Я резко посмотрела на неё.

Старуха невинно занялась хлебом.

Через час я поняла: «учиться не умирать» у Тариэла означало «несколько раз почти умереть и выслушать, что виновата сама».

Во дворе было холодно. Камни ещё хранили следы ночной битвы. Сломанные ворота временно подпёрли балками, но мне казалось, что они держатся только на упрямстве Шавцихе.

Тариэл бросил мне деревянный посох.

Я поймала его неловко. Почти уронила.

— Уже плохо, — сказал он.

— Как приятно начать занятие с похвалы.

— Посох не украшение. Его держат так, чтобы рука не дрожала.

— У меня рука обожжена, если вы забыли.

— Враг не подождёт, пока тебе станет удобно.

Он ударил.

Без предупреждения.

Я едва успела поднять посох. Удар прошёлся по дереву, отдача больно ударила в плечо. Я отступила, споткнулась о край плиты и чуть не упала.

— Месхи!

— Мертва.

— Что?

— Ты мертва. Если бы это был клинок, он вошёл бы под рёбра.

— Вы хотя бы слово «начали» знаете?

— Враги ночью тоже предупреждали?

Я стиснула зубы.

Он ударил снова.

На этот раз я не успела. Посох выбило из рук. Конец его тренировочного оружия остановился у моего горла.

— Мертва.

— Если вы скажете это ещё раз, я вас укушу.

— Зубы — последнее оружие тех, кто не умеет держать первое.

— Вы невыносимы.

— А ты не готова.

Я подняла посох.

— Ещё раз.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Упрямство не равно сила.

— Зато иногда это всё, что есть.

И он ударил снова.

Час превратился в мучение. Потом в два. Я падала, вставала, задыхалась, ругалась, иногда почти попадала по нему — и каждый раз он оказывался быстрее. Не грубо. Не жестоко ради удовольствия. Хуже. Точно. Он показывал все мои слабые места: открытое плечо, неверный шаг, привычку закрывать лицо вместо корпуса, злость, из-за которой я теряла равновесие.

В какой-то момент я не выдержала.

После очередного падения осталась сидеть на камнях. Ладони горели, колено саднило, волосы выбились из косы и прилипли к мокрому лбу.

— Довольно.

Тариэл стоял надо мной.

— Совет не скажет «довольно».

— Я не солдат.

— Вот именно.

— Я вчера не знала, что драконы вообще существуют!

Он замолчал.

Я сама удивилась, что сказала это вслух.

Слишком близко к правде.

Между нами повисла тишина. Ветер трепал край его тёмного плаща. Он смотрел на меня пристально, слишком пристально.

— Что ты сейчас сказала?

Я медленно поднялась. Нога дрожала.

— Что вы ведёте себя так, будто я всю жизнь готовилась воевать с Советом. А я… я просто пытаюсь не развалиться.

Последние слова сорвались.

Не надо было.

Но они уже прозвучали.

Я отвернулась, ненавидя влагу в глазах. Ненавидя усталость. Ненавидя то, что мне снова приходится доказывать право дышать. Там, в прошлой жизни, я доказывала, что не стала хуже только потому, что муж выбрал другую. Здесь — что не отдам детей, хотя не умею даже держать посох.

— Я не понимаю вашу магию, — сказала я глухо. — Не понимаю законы. Не понимаю, почему дом разговаривает со мной. Почему дети смотрят так, будто я должна знать, как их спасти. Почему мёртвая женщина оставила мне своё тело и свою войну. Я не просила этого.

Тариэл молчал.

Я ждала насмешки.

«Княгини любят жаловаться».

«Слёзы не помогут».

Что угодно.

Но он сказал иначе:

— Никто не просит войну.

Я обернулась.

Его лицо было всё таким же жёстким, но голос изменился. Стал ниже. Тише.

— Она просто приходит. Обычно ночью. Обычно за теми, кто не готов.

Что-то в этих словах было слишком личным.

— К вам тоже пришла?

Он отвёл взгляд.

— Бери посох.

— Тариэл…

— Бери посох, Тамара.

Имя прозвучало не как насмешка. Не как напоминание о чужом теле. Почти осторожно.

Я подняла посох.

Он подошёл ближе. Слишком близко. Встал за моей спиной. Его рука легла поверх моей, поправляя хватку.