— Не сейчас, Месхи.

— Согласен.

Я посмотрела на младенца.

Метка тянулась к нему с болью. В нём было нечто знакомое. Холод Утонувшего монастыря. Серебро Луки. Сломанная песня источника. Но ещё — что-то другое. Чужое. Пустое.

— Он не плачет, — сказала я.

Кетеван всхлипнула.

— Он жив.

— Да.

Я не стала лгать.

— Но он не целый.

Она ударила ладонью по ложу.

— Замолчи!

— Ты знаешь, что с ним сделали.

— Замолчи!

— Кетеван.

Её золотые глаза наполнились слезами.

— Я должна была родить наследника.

— Кому?

Она посмотрела не на Левана.

На Гиорги.

И этого хватило.

Тишина стала смертельной.

Гиорги улыбнулся.

— Женщины в боли часто смотрят куда попало.

Тариэл тихо сказал:

— А дети в страхе часто говорят правду.

Гиорги поднял руку.

Маги Совета двинулись.

И в этот момент Мариам вышла вперёд.

Маленькая девочка в дорожном платье, с растрёпанными волосами и глазами, в которых стояли мёртвые Шавцихе.

— Не трогайте его, — сказала она.

— Кого? — спросил Сурен.

Мариам посмотрела на младенца.

— Там внутри темно. Но не пусто.

Лука вдруг заплакал.

Не громко.

Тихо, почти беззвучно — так, как плакал раньше в драконьем теле.

Младенец в руках лекарки открыл глаза.

Все увидели.

Даже те, кто не хотел.

Глаза были не золотые, как у Кетеван.

Не тёмные, как у Левана.

Не драконьи.

Пустые.

Серебряно-белые.

Такие же, как отражение воды в Утонувшем монастыре, когда в ней не осталось неба.

Кетеван зажала рот рукой.

Гиорги впервые перестал улыбаться.

А я услышала внутри младенца не плач.

Шёпот.

Один голос.

Очень слабый.

Детский.

Знакомый.

«Ма…»

Метка на руке вспыхнула болью.

Лука закричал уже громко.

И я поняла: в младенце Кетеван была часть того, что украли у моего мальчика.

Глава 24 Суд над лишней женой

— В младенце Кетеван часть того, что украли у Луки.

Я сказала это негромко.

Но зал признания услышал.

Иногда правда не нуждается в крике. Она входит тихо — и всё равно заставляет людей отступить, потому что в ней больше силы, чем в сотне приказов.

Кетеван лежала на низком ложе у источника, бледная, с влажными волосами и лицом женщины, у которой только что отняли последнюю красивую ложь. На её груди дрожал новорождённый — маленький, прозрачный, почти беззвучный. Его серебряно-белые глаза были открыты, но в них не было младенческого взгляда. Только отражение воды, из которой вынули нечто и не сумели вернуть обратно.

Лука плакал.

Тихо, страшно, почти без голоса.

Мариам держала его за руку, но сама смотрела на младенца так, будто видела внутри него не тело, а комнату без окон.

Темур стоял перед ними, сжав кулаки. Синий огонь плясал между его пальцами, но он держался. Смотрел на меня, как я велела. Не на Совет. Не на магов. На меня.

Тариэл был рядом.

Бледный, раненый, с лицом человека, которому боль стала привычной одеждой. Его рука лежала на рукояти меча. Он ничего не говорил, но я чувствовала: если кто-то шагнёт ко мне — он ударит первым, даже если после этого снова откроется рана.

Леван стоял с другой стороны.

Не впереди. Не загораживая меня.

Рядом.

И от этого зал, кажется, нервничал сильнее всего.

Сурен ударил посохом о камень.

— Довольно.

Белое пламя источника дрогнуло.

— Княгиня Тамара Орбелиани, — произнёс архимаг, и каждое слово стало холоднее предыдущего, — вы обвиняетесь в незаконном вмешательстве в родовое признание наследника, использовании запрещённой магии, похищении детей, принадлежащих опеке Совета, сговоре с изгнанником Тариэлом Месхи и попытке сорвать рождение законного наследника рода Арагвели.

Я смотрела на него и почти удивлялась спокойствию внутри себя.

Может быть, после источника, Утонувшего монастыря и детских браслетов обвинения Совета звучали уже не как приговор, а как плохо написанная пьеса.

— Как много всего, — сказала я. — Вы готовили речь заранее или сочиняли по дороге, пока Кетеван рожала на каменном полу ради вашего обряда?

По залу прошёл шёпот.

Сурен не изменился в лице.

— Вы смеёте насмехаться над Советом?

— Нет. Насмехаться я буду позже. Сейчас я спрашиваю: кто из вас решил, что женщина в родах — удобная часть церемонии?

Кетеван резко вдохнула.

Её глаза вспыхнули злостью.

— Не смей жалеть меня.

Я повернулась к ней.

— Не путаешь? Я не жалею. Я называю то, что вижу.

— Ты видишь только то, что выгодно тебе.

— Если бы это было так, я бы дала Совету забрать твоего ребёнка. Он же мешает вам всем, правда? Не плачет. Не подтверждает красивую легенду. Не выглядит наследником, которого можно показать роду.

Она побелела.

— Замолчи.

— Почему? Потому что ты знаешь, что он не был зачат как ребёнок?

Гиорги Арагвели шагнул вперёд.

Он не повышал голоса. Такие люди редко повышают. Они привыкли, что мир наклоняется к ним сам.

— Княгиня Орбелиани, ваше состояние после испытаний явно нестабильно. Вы ворвались в зал признания с опасными детьми, изгнанником и призрачными проявлениями. Вы угрожаете роженице и новорождённому. Совет имеет право немедленно изолировать вас.

Леван повернул голову.

— Нет.

Одно слово.

Но теперь оно звучало иначе, чем в Шавцихе.

Там он говорил «нет», запрещая мне идти на испытание.

Теперь — запрещал им закрыть мне рот.

Гиорги медленно посмотрел на племянника.

— Леван.

— Она не будет изолирована.

— Ты не понимаешь масштаба угрозы.

— Начинаю понимать.

— Тогда отойди от неё.

Зал замер.

Потому что это уже был не спор Совета с отвергнутой женой.

Это был разлом внутри рода Арагвели.

Леван не отошёл.

— Развод с Тамарой был построен на лжи, — сказал он.

Кто-то ахнул.

Сурен резко поднял посох.

— Князь Арагвели, осторожнее.

— Нет, архимаг. Осторожным я был слишком долго.

Он обвёл взглядом зал.

— Мне предъявляли заключения о бесплодии моей жены. О её повреждённом источнике. О магической непригодности. Я поверил. Не проверил. Не услышал её. И на основании этой лжи потребовал развод.

Слова падали тяжело.

Каждое — как камень в стену, которую строили годами.

Кетеван смотрела на него так, будто он предал именно её.

А может, в её мире так и было.

— Тамара была оклеветана, — продолжил Леван. — Её магию вытягивали. Её ребёнка забрали. Луку Орбелиани-Арагвели скрыли, повредили его душу и объявили дефектным. И сейчас Совет пытается заставить меня признать наследником младенца, созданного из украденной силы.

— Ложь! — закричал Сурен.

— Тогда опровергните документы, — сказал Тариэл.

Он бросил на пол перед чашей источника чёрный футляр.

Металлические пластины Утонувшего монастыря рассыпались по камню со звоном, похожим на детский плач.

Я достала из-под плаща одеяло Луки.

— Лука Орбелиани-Арагвели, — произнесла я. — Имя было вышито в Утонувшем монастыре. Там же мы нашли списки детей-сосудов, печати Совета, подписи Сурена, Мтиулури и Гиорги Арагвели.

Гиорги улыбнулся.

— Ткань и старые железки. Трогательно.

Я тоже улыбнулась.

— Вы очень спешите назвать доказательства мусором, князь. Обычно так говорят люди, которые знают, что на них написано.

Его глаза похолодели.

Сурен шагнул ко мне.

— Дневники мёртвой женщины, слова детей и предметы, принесённые из места, где магия искажена, не имеют силы перед Советом.

— Перед Советом — возможно.

Метка Матери гнезда на моём запястье вспыхнула.

Вторая линия — метка украденного наследника — раскрылась серебром.

Источник Арагвели застонал.