Леван усмехнулся.

Холодно.

И в эту секунду я увидела не мужчину, который бросил жену, а князя-дракона, которого боялись не зря.

— Минуту назад вы утверждали, что я глава рода, связанного с мальчиком через старшую ветвь. Определитесь, архимаг. Моя кровь имеет значение только тогда, когда вам удобно?

Сурен промолчал.

Леван повернулся ко мне.

И вот теперь стало трудно.

Потому что в его взгляде было всё: вина, позднее понимание, потрясение, и что-то ещё — просьба, которую он не решался произнести.

— Тамара…

Я устало закрыла глаза.

— Не надо.

— Я должен был…

— Да.

Он замолчал.

Я открыла глаза.

— Вы должны были. Много раз. Не сегодня. Не после испытания. Не после того, как Лука стал человеком. Не после того, как правда сама ударила вас по лицу. Вы должны были тогда, когда Тамара пришла к вам живая.

Леван побледнел.

— Я знаю.

— Нет. Пока не знаете. Вы только начали.

Тариэл рядом чуть повернул голову.

Кажется, он смотрел на меня иначе.

Не с насмешкой. Не с тревогой.

С уважением.

А мне вдруг стало больно оттого, что это уважение я получила от почти чужого мужчины быстрее, чем прежняя Тамара — от собственного мужа.

Лука тихо всхлипнул.

Я подошла к нему, опустилась рядом на колени. Тело тут же напомнило, что я едва стою, но я удержалась. Протянула руку — не к лицу, не к волосам, просто ладонью вверх.

— Лука.

Он посмотрел на меня.

— Ты мальчик, — сказала я мягко. — Не наследство. Не спор. Не ветвь рода. Мальчик.

Губы его дрогнули.

— Та… — он запнулся, испугался собственного голоса. — Та-ма…

Сердце сжалось.

— Да. Я здесь.

Он вложил маленькие пальцы в мою ладонь.

И источник Шавцихе где-то под нами ответил тихим звоном воды.

В столице в это же время Кетеван Мтиулури разбила зеркало.

Не от слабости.

От ярости.

Серебряная поверхность рассыпалась осколками у её ног. В каждом осколке ещё дрожало изображение Шавцихе: расколотый фонтан, ожившая вода, мальчик с серебристыми глазами и Леван, стоящий перед ним на колене.

На колене.

Перед ребёнком Тамары.

Кетеван дышала часто. Рука лежала на животе, но не ласково — почти вцепившись.

Рядом, в тени, стоял мужчина в сером плаще. Лица не было видно. Только перстень на пальце — чёрный камень, в глубине которого тлела красная искра.

— Мальчик принял форму, — сказал он.

— Я видела.

— Он произнёс имя Левана.

— Я слышала.

— Значит, печать повреждена.

Кетеван медленно подняла глаза.

В них больше не было мягкости. Ни капли. Только золото — жёсткое, холодное, бездонное.

— Тамара должна была умереть пустой.

— Источник вмешался.

— Нет, — прошипела она. — Не источник. Эта чужая душа.

Мужчина молчал.

Кетеван подошла к окну. Внизу сияли огни столицы. Там всё ещё считали её будущей княгиней, матерью наследника, женщиной, ради которой Леван отказался от бесполезной жены.

Они не знали, как быстро рушатся красивые лжи, если где-то в проклятой крепости начинает говорить ребёнок.

— Совет заберёт его? — спросила она.

— После сегодняшнего — сложнее. Леван вмешался. Тариэл Месхи рядом. Шавцихе проснулась.

— Значит, Совет опоздал.

— Не обязательно.

Кетеван повернулась.

— Нет. Вы всё ещё думаете бумагами, печатями, решениями. А Тамара уже играет кровью. Домом. Детьми. Болью. Это опаснее закона.

Она подошла к разбитому зеркалу и наступила на осколок. Тот хрустнул под туфлей.

— Если мальчик останется жив, Леван начнёт копать. Если Леван начнёт копать, он найдёт Нино. Если он найдёт Нино…

Мужчина в сером плаще тихо сказал:

— Нино давно не говорит.

Кетеван улыбнулась.

— Мёртвые в Шавцихе тоже должны были молчать. Не заметили, как это хорошо сработало?

Он склонил голову.

— Что прикажете?

Кетеван погладила живот.

Теперь её движение снова стало нежным.

Слишком нежным.

— Передайте нашим людям у крепости: следующей ночью они не трогают Тамару первой.

— А кого?

Она посмотрела в один из осколков зеркала.

Там дрожал образ Луки — маленького мальчика, всё ещё держащего мою руку.

Кетеван произнесла тихо:

— Если мальчик заговорил, убейте его первым.

Глава 16 Ночь огня в Шавцихе

Ночь пришла в Шавцихе слишком тихо.

После всего, что случилось днём, тишина казалась не покоем, а задержанным дыханием. Будто крепость стояла на краю обрыва и слушала, как далеко внизу ворочается тьма.

Совет уехал перед закатом.

Не побеждённый — нет.

Сурен не был похож на человека, который признаёт поражения. Он забрал магов, белые ленты, серебряные чаши, свои холодные слова и обещание «доложить Совету о нестабильности ситуации». Про Луку он больше не сказал ничего, но я видела, как его взгляд задержался на мальчике.

Так смотрят не на ребёнка.

Так смотрят на вещь, которую временно не удалось забрать.

Леван остался.

Это было неприятнее, чем я хотела признать.

Он не требовал, не приказывал, не пытался снова объявить своё право. Просто стоял в стороне, говорил с Мартой, отдавал распоряжения своим людям укрепить ворота и смотрел на Луку так, будто каждый вдох маленького мальчика был обвинением.

Тариэл злился.

Молча.

А это, как оказалось, было хуже его насмешек.

Он проверял стены, ходил по двору, разговаривал с домом через камень и огонь, потом снова поднимался на башни. Дважды я ловила его взгляд на себе — и оба раза он отворачивался первым.

После подземелья между нами что-то изменилось.

Не стало мягче.

Стало опаснее.

В его руках я помнила своё бессилие. Его голос — «жива?» — до сих пор звучал под кожей. И эта память раздражала меня почти так же сильно, как грела.

Я не хотела нуждаться.

Ни в ком.

Но тело, только что прошедшее испытание источника, предательски помнило: кто-то всё-таки спустился за мной в темноту.

— Ты должна лечь, — сказала Марта.

Я сидела у очага, завернувшись в плед. Лука спал рядом, в человеческом облике, маленький и худой, как недокормленный котёнок. Он всё ещё пугался собственных пальцев: то сжимал их, то рассматривал, то касался лица, будто проверял, не исчезла ли мордочка. Мариам устроилась рядом, не выпуская его руку. Темур сидел напротив с ножом на коленях.

— Если я лягу, кто будет смотреть на них?

— Я.

— Ты сама не спала двое суток.

Марта фыркнула.

— Я старая. Старые женщины спят заранее.

Я почти улыбнулась.

Шавцихе тихо гудела в стенах. Теперь я слышала её постоянно: скрип ворот, боль трещин, тревогу в башнях, холодные пятна там, где чужая магия коснулась камня. Иногда это было слишком. Будто мне в голову поселили целый дом, и он не умел говорить шёпотом.

Но сейчас я была благодарна.

Дом бодрствовал.

Значит, мы не одни.

Темур вдруг поднял голову.

— Почему он здесь?

Я проследила его взгляд.

Леван стоял у дальнего окна. В полутени, неподвижный, с лицом, на котором усталость воевала с виной.

— Потому что Лука связан с его родом, — ответила я.

— Раньше это его не волновало.

Слова ударили точно.

Леван услышал.

Конечно, услышал.

Он повернулся к мальчику.

— Раньше я не знал.

Темур оскалился.

— Очень удобно быть взрослым. Всё плохое можно объяснить тем, что ты не знал.

Леван побледнел.

Я ждала, что он ответит холодно. Прикажет. Поставит на место. Скажет что-нибудь о почтении к князю.

Но он произнёс:

— Да.

Темур замолчал.

Леван медленно подошёл ближе, но остановился на расстоянии — не от меня, от детей. Словно наконец понял: доверие не берут, как крепость. Его не завоёвывают огнём.

— Это удобно, — сказал он. — И трусливо.