— Тамара…

Я не поправила.

Он имел право произнести это имя только потому, что теперь знал: оно не принадлежит ему.

— Я пришёл не просить вернуться. Не просить начать сначала. Не просить оставить мне место рядом.

Голос у него дрогнул.

— Я пришёл сказать: прости.

Ветер шевельнул воду.

Я молчала.

Он не торопил.

— Прости, что не услышал. Что поверил удобной лжи. Что позволил твоей боли стать фоном моей жизни. Что вспомнил о правах только тогда, когда потерял. Прости за ребёнка. За Луку. За все «завтра», которые стали твоей смертью.

У меня защипало глаза.

Не потому что я хотела назад.

Нет.

Этого больше не было.

Но прежняя Тамара внутри меня тихо плакала. Не горько. Не безнадёжно. Так плачут у закрытой могилы, когда наконец произнесли имя умершего правильно.

— Я прощаю вас, Леван.

Он закрыл глаза.

— Не потому, что вы заслужили, — сказала я.

Он кивнул.

— Знаю.

— А потому что я больше не хочу носить вас в своей боли.

Он открыл глаза.

В них была благодарность, от которой мне стало грустно.

— Вы не лишняя, — сказал он.

Я улыбнулась.

Очень тихо.

— Я знаю.

И это было главным.

Не то, что он наконец сказал.

А то, что мне больше не нужно было слышать это от него, чтобы поверить.

Леван поклонился.

Не как бывшей жене.

Не как княгине.

Как Матери гнезда.

Потом ушёл.

И я не пошла следом.

Тариэл нашёл меня на стене.

Разумеется, не спросив, можно ли подойти.

— Ты опять стоишь на ветру, как трагическая легенда, — сказал он.

Я не обернулась.

— А ты опять начинаешь разговор так, будто тебя в детстве воспитывали волки.

— Волки были бы ласковее.

Он встал рядом. Плечом почти коснулся моего плеча, но не коснулся.

После первого источника между нами изменилось всё — и ничего. Он всё ещё смотрел так, будто хотел заслонить меня от мира. Но теперь чаще останавливал себя. Учился стоять рядом, а не впереди.

— Ты не ответила мне, — сказал он.

Я посмотрела на горы.

— На предложение брака?

— На предложение союза.

— Ты сказал «брак».

— Я хотел, чтобы ты испугалась и начала спорить. Так проще понять, что ты живая.

Я повернулась к нему.

— Ужасная стратегия.

— Зато сработала.

Я хотела рассмеяться, но вместо этого вдруг стало страшно.

Не перед ним.

Перед тем, что если я сейчас возьму его руку, это будет уже не бегство от Левана. Не благодарность за спасение. Не попытка доказать бывшему, что меня выбрали.

Это будет мой выбор.

А выбирать после боли труднее, чем просто выживать.

Тариэл будто понял.

Лицо его стало серьёзным.

— Я не прошу тебя стать моей женой завтра, Тамара. Не прошу закрыться моим именем, как щитом. Не прошу забыть, что ты сама держишь этот дом.

— Тогда чего просишь?

Он долго молчал.

Внизу во дворе дети смеялись. Темур учил одного мальчика держать искру на ладони. Мариам сидела у фонтана с Лукой и младенцем Кетеван, которому кто-то уже дал имя — Сандро. Шавцихе светилась в сумерках, как чёрная крепость, впервые полная жизни.

— Права стоять рядом, — сказал Тариэл наконец. — Когда ты снова решишь спасать всех и делать вид, что тебе не страшно.

Я посмотрела на него.

— Я не стану твоей женой из благодарности.

— А я не прошу благодарности.

— И не стану заменой Нане.

Его лицо дрогнуло.

Не от боли — от честности.

— Нет, — сказал он. — Нана была моей первой потерей. Ты не потеря. Ты… — он запнулся, зло выдохнул. — Проклятие, Тамара. С тобой невозможно красиво говорить.

— Попробуй некрасиво.

Он посмотрел прямо.

— Я хочу домой туда, где ты.

У меня перехватило дыхание.

Вот так.

Без клятв.

Без «моя».

Без «я заберу».

Просто — домой.

Я протянула руку первой.

Тариэл посмотрел на неё так, будто не сразу поверил.

— Это не согласие на клетку, — сказала я.

— Я сожгу любую клетку, даже если сам её случайно построю.

— Это не обещание быть удобной.

— Я видел тебя в источнике, княгиня. Удобной ты не будешь даже мёртвой.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

И взяла его за руку.

Его пальцы сомкнулись вокруг моих осторожно. Почти бережно. Словно он держал не женщину, которую хотел, а выбор, который боялся спугнуть.

Шавцихе под нами вздохнула.

Вдалеке над горами поднялась первая звезда.

И впервые за долгое время я не чувствовала себя чужой.

Не лишней женой.

Не попаданкой, случайно занявшей чужое место.

Не тенью Тамары.

Я была Тамара Орбелиани.

Арина, которая осталась.

Мать гнезда.

Хозяйка дома, где детям больше не нужно прятать крылья.

И женщина, которая наконец выбрала не того, кто выбрал её, а того, рядом с кем могла не терять себя.

Ночью Мариам проснулась от холода.

Она не кричала.

Просто села в постели, широко открыв глаза.

Лука спал рядом, свернувшись клубком. Темур храпел на ковре у двери, потому что заявил, что «охраняет», и уснул через десять минут.

Мариам смотрела в темноту.

Не на стены.

Дальше.

За Шавцихе.

За горы.

За снежные перевалы, куда не ходили даже старые драконы.

Там, в ледяной расщелине, под тысячелетним снегом, шевельнулось огромное тело.

Чешуя, белая как луна.

Крылья, укрытые инеем.

Глаза, закрытые сотни лет.

Под ней спали источники.

Не родовые.

Первые.

Древнее первого камня столицы. Древнее Совета. Древнее всех браков, клятв и предательств.

Мариам задрожала.

Снежная драконица открыла один глаз.

В нём было целое небо.

И голос, от которого проснулись все мёртвые дети в стенах Шавцихе, произнёс:

— Тамара Орбелиани.

Дом вздрогнул.

Далеко в башне я открыла глаза.

И поняла: первая книга закончилась не миром.

А зовом.