Самое страшное всегда знаешь заранее.

Источник Шавцихе признал меня.

Но не полностью.

Он требовал цену.

Не кровь. Не смерть. Не красивую жертву.

Правду о себе.

Ту, от которой я бежала даже после смерти.

Глава 14 Цена дара

«Признай свою».

Голос источника не был громким.

Но от него дрогнули стены подземного зала.

Вода уже поднялась до моих колен. Ледяная, тяжёлая, чёрная, будто не вода вовсе, а память всех женщин Орбелиани, которые когда-то стояли здесь до меня и платили за право быть услышанными. Серебряные прожилки в камне вспыхивали одна за другой, как вены под кожей огромного зверя.

Я стояла в центре чаши источника, прижимая к груди тряпичную куклу Мариам, и не могла вдохнуть.

Тамара стояла напротив.

Не живая. Не мёртвая. Тонкая, прозрачная, в белой рубашке из последней ночи, с лицом, в котором больше не было прежней покорности. Только усталость. И ожидание.

«Дар не даётся тем, кто прячется только в чужой правде».

— Я не прячусь, — прошептала я.

Вода поднялась выше.

До бёдер.

Лёд впился в тело.

«Лжёшь».

Одно слово.

Без злости.

Без осуждения.

Именно поэтому оно ударило страшнее.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что я уже вынесла её боль. Видела Левана, который молчал. Кетеван, которая улыбалась, вытягивая душу из тела. Совет, который называл детей дефектными. Я пережила чужую свадьбу, чужой холодный брак, чужое унижение, чужую последнюю ночь.

Разве этого мало?

Вода ответила, не дожидаясь моих слов.

Передо мной вспыхнуло зеркало.

Не водное. Живое.

И в нём появилась я.

Настоящая.

Не Тамара Орбелиани с тёмными волосами, бледным лицом и меткой на запястье.

Арина.

В старой куртке. С мокрыми волосами. С двумя сумками у ног.

Подъезд.

Тот самый.

Серый вечер, грязный снег у бордюра, облупленная дверь, запах сырости и чужих сигарет. Я стою на ступеньках и держу ключи от квартиры, которые уже не имеют смысла. За дверью, наверху, мой муж — бывший, хотя слово ещё не успело стать привычным — говорит по телефону с ней.

Мягко.

Так мягко, как со мной не говорил уже давно.

«Да, любимая. Всё нормально. Она ушла».

Она ушла.

Не «Арина».

Не «моя жена».

Даже не «бывшая».

Просто она.

Женщина, которую можно вынести из жизни, как мусорный пакет, а потом сказать: всё нормально.

Я в воспоминании стою неподвижно.

Не кричу.

Не возвращаюсь.

Не поднимаюсь обратно, чтобы сказать всё, что должна была сказать.

Я просто спускаюсь по ступенькам.

Одна сумка тяжелее другой. В ней документы, пара свитеров, кружка с трещиной и фотоальбом, который я почему-то забрала, хотя позже так и не смогла открыть.

На улице идёт мокрый снег.

Телефон вибрирует.

Сообщение от него:

«Арин, не драматизируй. Мы взрослые люди».

В подземном зале я зажала рот ладонью.

— Хватит.

Источник не остановился.

Картинка сменилась.

Кухня моей подруги. Я сижу за столом, передо мной чай, к которому я не притрагиваюсь. Подруга говорит: «Надо подать на раздел имущества. Он не имеет права забрать всё». Я киваю.

Потом прихожу к юристу.

Слушаю.

Собираю бумаги.

А вечером он звонит.

Голос усталый. Тёплый. Почти прежний.

«Арин, зачем нам это? Мы же не чужие. Я помогу тебе первое время. Просто не устраивай войну. Она беременна, ей нельзя нервничать».

Она беременна.

Ей нельзя нервничать.

А мне, значит, можно было умирать тихо.

Воспоминание показывает, как я молчу в трубку.

Как сжимаю пальцы до боли.

Как потом говорю:

— Хорошо. Не буду.

Тамара смотрела на меня из-за водного зеркала.

Не с упрёком.

С больным пониманием.

— Я просто устала, — прошептала я. — Я не могла больше. Я хотела, чтобы всё закончилось.

Вода поднялась до талии.

«Нет».

Я закрыла глаза.

Но источник говорил не ушами.

«Ты хотела, чтобы тебя не бросили окончательно».

И вот это было правдой.

Такой уродливой, такой стыдной, такой маленькой, что я годами прятала её даже от себя.

Я не боролась не потому, что была благородной.

Не потому, что не хотела скандалов.

Не потому, что «выше этого».

Я боялась.

Боялась, что если начну бороться, он разозлится и окончательно станет чужим. Боялась, что он скажет: «Вот поэтому я и ушёл». Боялась, что общие друзья выберут его. Боялась, что останусь не просто без квартиры, без денег, без вещей — без последней ниточки, связывающей меня с жизнью, которую я считала своей.

Я позволила ему забрать почти всё, потому что где-то глубоко ещё надеялась: если буду удобной даже в разводе, он хотя бы вспомнит обо мне с нежностью.

Господи.

Как жалко.

Как больно.

Как по-человечески.

Я согнулась, будто меня ударили.

— Я боялась остаться одна, — сказала я.

Слова вышли хрипом.

Вода остановилась.

Тамара подняла голову.

— Я боялась, — повторила я громче. — Не слабости. Не бедности. Не суда. Я боялась, что если перестану быть удобной, меня больше никто никогда не выберет.

Зал молчал.

Я плакала. Не красиво. Не тихо. Слёзы текли по лицу, носу, губам. Я задыхалась, но продолжала говорить, потому что источник требовал не достоинства.

Правды.

— Я отдала ему квартиру. Деньги. Вещи. Свою злость. Свой голос. Всё отдала. И называла это миром, потому что не могла признать: я просто ждала, что он обернётся. Что скажет: «Арин, ты хорошая. Ты не зря всё терпела». Я ждала милости от человека, который уже выбрал другую.

Мой голос сорвался.

— А потом умерла. И даже перед смертью читала его сообщение и думала: может, я правда драматизирую.

Тьма вокруг дрогнула.

Серебряные прожилки в камне вспыхнули ярче.

Тамара подошла ко мне по воде. Её ноги не оставляли кругов.

«Я тоже ждала», — сказала она.

Теперь её голос был совсем близко.

«Слова. Взгляда. Защиты. Я думала: если стану достаточно тихой, он услышит моё молчание. Но мужчины редко слышат молчание женщин. Они называют его согласием».

Я закрыла лицо руками.

— Прости.

«За что?»

— За то, что смогла говорить только потому, что ты умерла.

Тамара коснулась моих рук.

В первый раз я почувствовала её почти физически. Холодные пальцы. Лёгкое давление.

«Тогда говори за нас обеих».

Вода вокруг стала тёплой.

Не сразу. Сначала ушёл ледяной укус. Потом тяжесть. Потом по ногам поднялось странное живое тепло — осторожное, как дыхание ребёнка, уснувшего рядом.

Источник заговорил.

Уже не одним голосом.

Многими.

«Назови себя».

Я вдохнула.

Перед глазами снова мелькнули два лица: Арина под мокрым снегом и Тамара в белой рубашке у фонтана. Две женщины, которых выбросили. Две женщины, которых не услышали. Две женщины, которым сказали: ты лишняя.

Я подняла голову.

— Я Арина.

Вода вспыхнула.

— Я Тамара Орбелиани.

Камень под ногами загудел.

— Я не знаю, где заканчивается она и начинаюсь я. Но я знаю одно.

Метка на запястье раскрылась болью, но теперь боль была другой — не наказание, а рождение.

— Я больше не буду заслуживать право быть выбранной.

Тамара улыбнулась.

Впервые — почти спокойно.

«Принято».

Вода ударила вверх.

Я не успела закричать. Источник поднялся вокруг меня столбом света и тьмы, ледяной воды и чёрного огня. Кукла Мариам выпала из рук, но не утонула — всплыла рядом, окружённая мягким серебряным сиянием.

Я слышала Шавцихе.

Не шёпот стен, как раньше.

Всю.

Ворота — боль в левом плече.

Разрушенные ступени — царапина на ладони.

Дети в главном зале — три горячих огонька у сердца.

Марта — старый, крепкий узел тревоги.