Но воспоминание уже несло дальше.

Тамара стоит у высохшего фонтана и шепчет дому:

— Помоги мне. Если во мне осталось хоть что-то от Орбелиани, помоги.

В фонтане падает одна капля.

Первая.

Тогда ещё никто её не слышит, кроме дома.

Потом — Леван.

Она всё-таки пытается.

Приходит к нему ночью, в дорожном плаще, с грязью на подоле после возвращения из Шавцихе.

— Мне нужно поговорить.

Он сидит за столом, перед ним карты, письма, печати. Рядом — советник. Мужчина в тени, лица не видно. Только рука с крупным перстнем.

— Завтра, — говорит Леван.

— Нет. Сейчас.

Он поднимает глаза. Удивлён.

Она никогда раньше не говорила так.

— Это важно, — продолжает Тамара. — В Шавцихе дети. Совет…

Советник в тени едва заметно поворачивает голову.

Леван резко встаёт.

— Какие дети?

Она делает шаг к нему.

И в этот момент входит слуга.

— Князь, леди Кетеван прибыла. Говорит, дело срочное.

Леван закрывает глаза.

Только на миг.

Тамара видит этот миг. Видит выбор до того, как он произнесён.

— Леван, прошу.

Он смотрит на неё.

— Подожди в своих покоях.

— Нет.

— Тамара.

Снова тон приказа.

Она замолкает.

Не потому что согласна.

Потому что внутри что-то слишком старое сжимает ей горло.

Кетеван проходит мимо, пахнет гранатом и дымом. Останавливается рядом с Тамарой.

— Вы так бледны, княгиня. Берегите себя.

Леван уходит с ней.

Советник в тени остаётся на секунду. Тамара чувствует его взгляд.

И впервые понимает: она сказала слишком много.

Последнее воспоминание пришло медленно.

Так, как приходит смерть, когда хочет, чтобы её запомнили.

Шавцихе.

Ночь.

Марта больна. Дети за защитным кругом. Темур не спит. Мариам видит тени. Лука плачет.

Тамара стоит у фонтана в одной белой рубашке. В руках у неё лист с синей печатью.

Отчёт лекаря.

«Кровь плода не совпадает с кровью Левана Арагвели».

Её трясёт.

Не от страха уже.

От ясности.

Она наконец знает.

Кетеван приходит без стука.

Золотое платье светится в темноте, будто соткано из чужого солнца.

— Ты далеко зашла, Тамара.

— Недостаточно далеко, если ты здесь.

Кетеван улыбается.

— Леван всё равно не поверит тебе.

— Тогда поверит отчёту.

— Отчёты горят.

— А дети?

Улыбка Кетеван исчезает.

Вот теперь Тамара попала.

— Дети не имеют к тебе отношения.

— Лука имеет отношение к Арагвели.

Тишина.

Кетеван смотрит на неё долго.

— Ты не должна была узнать.

— Чего именно? Что твой ребёнок не от Левана? Или что вы делаете сосуды из украденной крови?

Из тени выходит мужчина.

Капюшон скрывает лицо. Но на руке блестит перстень.

Тот самый.

Я пытаюсь разглядеть знак, но память будто смазана. Лев? Дракон? Ветка? Чёрный камень?

Мужчина говорит:

— Она уже открылась дому. Дальше ждать нельзя.

Голос низкий.

Знакомый?

Тамара отступает.

— Кто вы?

Он не отвечает.

Кетеван подходит ближе.

— Мне почти жаль тебя, — говорит она. — Правда. Ты могла бы жить тихо. Плакать по углам. Стареть в пустых покоях. Но ты решила стать нужной.

— А ты решила стать матерью чужому проклятию.

Кетеван бьёт её.

Не сильно.

Но унизительно.

Потом касается пальцами лица Тамары.

Золотой свет входит ей в глаза.

Боль.

Такая, что я кричу вместе с ней.

Не горлом. Душой.

Меня тянут из тела. Разматывают, как нить. Забирают память, имя, голос. Тамара держится за Шавцихе, за детей, за Мартины руки, за всё, что ещё делает её живой.

Она пытается бросить отчёт в фонтан.

Успевает.

Синяя печать тонет на дне сухой чаши, будто камень сам раздвинулся, чтобы спрятать её.

Кетеван шипит:

— Дура!

Мужчина хватает Тамару за плечи.

— Быстрее. Пока душа ещё держится.

Тамара падает.

Но перед тем как темнота закрывает её, она смотрит в сторону лестницы.

Там, наверху, за балясинами, прячется Темур.

Маленький. Испуганный.

Она видит его.

И улыбается.

Едва-едва.

«Молчи», — говорит она одними губами.

Не потому что не верит ему.

Потому что спасает.

Последнее, что чувствует Тамара Орбелиани, — не боль.

А страх, что дети останутся одни.

Я упала на колени у источника.

И кричала.

Не знаю, сколько.

Может, мгновение. Может, целую жизнь.

Подземный зал вернулся ко мне рывком: чёрный камень, серебряные прожилки, чаша с водой, кукла Мариам, зажатая в руках. Воздуха не хватало. В груди что-то рвалось — не физически, глубже.

Тамара стояла передо мной.

Уже не только отражением.

Полупрозрачная, бледная, в той самой белой рубашке из последней ночи. На её лице не было обвинения.

И от этого было хуже.

— Прости, — выдохнула я. — Прости меня. Я не знала. Я не знала, как больно.

«Теперь знаешь».

— Они убили тебя.

«Не до конца».

— Что это значит?

Она посмотрела на источник.

«Я держалась за дом. За детей. За то, что не успела сказать. Поэтому ты услышала письмо. Поэтому Шавцихе впустила тебя».

— Почему я?

Тамара впервые улыбнулась.

Устало.

Печально.

«Потому что ты тоже была выброшена. Дом любит выброшенных. Они лучше других знают цену двери».

Слёзы текли по моему лицу.

— Я не справлюсь.

«Справишься плохо. Но живые редко справляются красиво».

Я почти рассмеялась сквозь слёзы.

— Ты злишься, что я в твоём теле?

Тамара долго молчала.

Потом подошла ближе.

«Я злюсь, что моё тело научилось говорить только после моей смерти».

Эти слова ударили так сильно, что я опустила голову.

— Я могу вернуть его тебе?

Тишина.

Капля упала в источник.

«Нет».

Одно слово.

Спокойное.

Окончательное.

— Тогда что мне делать?

Тамара подняла руку и коснулась моей метки. Я почувствовала не пальцы — холод воды и жар огня.

«Жить. Но не так, как я. Не проси разрешения быть нужной».

Метка вспыхнула.

Боль прошла по руке, по груди, по горлу. Я задохнулась, но не отступила. Вода в источнике поднялась выше, закружилась вокруг меня, не касаясь кожи.

Голоса зазвучали со всех сторон.

Женские.

Детские.

Старые.

Голоса Шавцихе.

«Назови, кого защищаешь».

Я подняла голову.

— Темура.

Вода вспыхнула синим.

— Мариам.

В глубине источника мелькнули серые глаза.

— Луку.

Тёмная чешуя, серебристый отблеск.

— Марту.

Шёпот трав.

Я замолчала.

Голос источника стал громче:

«Назови себя».

Я открыла рот.

И не смогла.

Арина?

Тамара?

Чужая душа?

Лишняя жена?

Женщина, которая умерла в дождь?

Женщина, которая живёт в чужом теле?

Источник гудел всё сильнее. Вода поднималась. Воздух сдавил лёгкие.

Тамара смотрела на меня.

Не помогала.

Не подсказывала.

Потому что это была моя часть испытания.

— Я… — прошептала я.

Слова застряли.

Перед глазами вдруг вспыхнула не память Тамары.

Моя.

Квартира. Чемодан. Бывший муж у двери. Его голос: «Ты же понимаешь, я не могу оставить ей ничего. Она беременна». Я молчу. Киваю. Подписываю бумаги. Отдаю ключи. Ухожу с двумя сумками.

Не борюсь.

Не потому что согласна.

Потому что страшно остаться совсем одной.

Источник понял.

И отозвался.

«Цена не уплачена».

Я вздрогнула.

— Что?

Тамара побледнела ещё сильнее.

«Ты вынесла мою боль, чужая душа. Но дар не даётся тем, кто прячется только в чужой правде».

Вода коснулась моих колен.

Ледяная.

Живая.

«Признай свою».

— Какую?

Но я уже знала.

Конечно, знала.