— Удобный мир.

— Для Совета — очень.

Я опустилась на стул. Ноги снова предательски дрожали после дневных тренировок, ожог на ладони тянул, синяки ныли. Но хуже всего болело не тело. Хуже было ощущение, что я стою перед огромной дверью и знаю: за ней чудовище. Только ключа нет.

— Если ребёнок не от Левана, зачем Кетеван всё это? — спросила я. — Зачем Совет поддержал развод? Зачем им нужно, чтобы Леван признал этого ребёнка наследником?

Тариэл подошёл к окну.

— Потому что наследник Арагвели получает не только фамилию. Он получает право на родовой источник.

— Источник… как Шавцихе?

— Сильнее. Гораздо сильнее. Источник Арагвели — один из древнейших. Через него род держит власть над южными перевалами, армией, огненными клятвами. Если ребёнок Кетеван будет признан сыном Левана, род Мтиулури получит доступ к этой силе.

— Через неё?

— Через ребёнка.

Слово снова ударило мерзостью.

Ребёнок.

Сосуд.

Наследник.

Ключ.

Взрослые так ловко придумывали названия, чтобы не видеть живого.

Я закрыла глаза и вдруг вспомнила Кетеван в зале Совета: ладони на животе, ресницы влажные, голос мягкий.

«Я не хотела, чтобы всё случилось так».

Хотела.

Конечно, хотела.

Или её заставили хотеть.

— Она сама часть заговора? — спросила я.

— Да.

— Вы слишком уверены.

— Женщины вроде Кетеван редко оказываются рядом с троном случайно.

— А женщины вроде меня?

Тариэл повернулся.

— Женщин вроде тебя обычно недооценивают. До первой крови.

Я усмехнулась, но получилось устало.

— Не делайте мне комплименты. Я ещё не привыкла.

— Это не комплимент. Это предупреждение. Если Кетеван поймёт, что ты нашла дневники, она перестанет играть в беременную голубку.

— Она уже перестала. На воротах была кровь.

— Это могли быть не её люди.

— Но она знала, что я пожалею, если не умру тихо.

Тариэл замер.

— Она сказала это?

Я кивнула.

Его лицо стало жёстким.

— И ты молчала?

— Простите, в момент, когда меня разводили с драконом, отправляли в проклятую крепость и объясняли, что я не выживу, я немного растерялась.

— В следующий раз говори сразу.

— В следующий раз постараюсь вести протокол собственного убийства аккуратнее.

Он выдохнул через нос.

— Ты невозможна.

— Учусь у лучших.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

В комнате было тесно от недосказанного. Он стоял слишком близко, но не приближался. Я сидела с дневником Тамары на коленях и понимала: если сейчас позволю себе опереться на него — не физически, не руками даже, а внутренне, — будет опасно.

После предательства страшно не любить.

Страшно снова поверить, что кто-то может быть рядом.

— Нам нужны доказательства, — сказала я, отводя взгляд.

— Нам нужно дожить до проверки Совета.

— Одно другому мешает?

— В твоём исполнении — почти наверняка.

Я хотела ответить, но внизу раздался глухой удар.

Не сильный. Не как нападение.

Скорее дверь.

Потом крик Марты:

— Темур!

Я вскочила так резко, что дневник упал на пол.

Тариэл уже был у двери.

— Где дети?

— Внизу были.

— Были — плохое слово.

Мы бросились вниз.

Шавцихе тревожно шептала в стенах. Факелы вспыхивали перед нами, лестницы разворачивались, сокращая путь. В главном зале Марта стояла у распахнутой боковой двери, держа в руках плащ Темура.

Лицо у неё было серым.

— Он ушёл.

— Куда? — спросила я.

Мариам сидела у очага, прижимая к себе Луку. Девочка не плакала. Она смотрела в огонь так, будто там видела дорогу.

— К северной тропе, — сказала она. — Где камни падают вниз.

— Обрыв, — выдохнула Марта.

Я уже бежала.

— Тамара! — крикнул Тариэл.

— Не стойте!

Он догнал меня у ворот, схватил за локоть.

— Ты не знаешь дороги.

— Тогда покажите!

— Ты едва держишься на ногах.

— А он ребёнок, который решил, что лучше уйти самому, чем ждать, пока его отдадут!

Тариэл замолчал.

Потом коротко выругался и пошёл первым.

Ночь была холодной, колючей. Горы вокруг Шавцихе казались огромными спящими зверями. Северная тропа уходила вверх, между мокрых камней и низких, искривлённых деревьев. Под ногами скользила глина. Платье цеплялось за ветки. Каждый вдох резал лёгкие.

— Темур! — крикнула я.

Ветер унёс имя.

Тариэл шёл впереди, высматривая следы.

— Он быстрый.

— Он напуганный.

— Поэтому и быстрый.

Мы поднялись выше. Шавцихе осталась внизу чёрной громадой. В одном окне горел свет — наверное, Марта стояла там с Мариам и Лукой.

Метка на запястье вдруг кольнула.

Я остановилась.

— Туда.

Тариэл обернулся.

— Что?

— Он там.

— Откуда знаешь?

— Не знаю. Просто знаю.

Он посмотрел на мою руку. Не стал спорить.

Мы свернули с тропы к каменной россыпи. Ветер здесь бил сильнее. И через несколько шагов я увидела его.

Темур стоял у самого края обрыва.

Худой силуэт на фоне серого неба. Босой. В одной рубашке. Волосы трепал ветер. В правой руке он держал маленький узелок, будто и правда собирался уйти далеко, в мир, где его никто не найдёт.

— Темур, — сказала я тихо.

Он резко обернулся.

На скулах проступила чешуя. В пальцах вспыхнул синий огонь.

— Не подходи!

Тариэл остановился рядом со мной, но я подняла руку.

— Останьтесь здесь.

— Он может сорваться.

— Если мы пойдём вдвоём, сорвётся точно.

Тариэл сжал челюсть. Но остался.

Я сделала шаг.

— Темур, я не подойду ближе, если ты не хочешь.

— Тогда уходи!

— Нет.

— Ты сказала, что не подойдёшь!

— А уйти не обещала.

Он почти зарычал.

— Все взрослые одинаковые.

Вот она. Настоящая причина. Не злость. Не упрямство. Страшная детская усталость от взрослых, которые улыбаются, обещают, гладят по голове, а потом подписывают бумаги, открывают клетки и говорят: так надо.

— Возможно, — сказала я.

Он моргнул.

Наверное, ждал возражений. Красивых слов. «Нет, я не такая». «Мне можно верить». «Я добрая».

Я сама когда-то слышала такие слова.

Они ничего не стоят, пока человек не докажет их делом.

— Возможно, мы все одинаковые, — повторила я. — Потому что вырастаем и начинаем бояться. Потерять дом. Имя. Мужчину. Деньги. Покой. Чужое мнение. И иногда отдаём за этот страх тех, кто слабее.

— Тогда ты тоже отдашь.

— Я боюсь, что могу не справиться.

Он застыл.

Огонь в его пальцах дрогнул.

— Что?

— Я боюсь. Каждый день. Каждую минуту. Я проснулась в чужом теле. Меня развели с мужчиной, которого я не помню, но чью боль чувствует это тело. Мне оставили крепость, которая разговаривает со стенами, детей, за которыми охотятся, и врагов, имён которых я не знаю. Я не героиня, Темур. Я даже посох нормально держать не умею.

Он смотрел на меня, и ветер трепал его рубашку.

— Тогда зачем ты стоишь перед нами?

Вопрос был почти злым.

Почти отчаянным.

Я сглотнула.

— Потому что однажды меня тоже выбросили.

Тариэл за спиной не шевелился.

А я вдруг перестала видеть горы.

Перед глазами снова была другая ночь. Мокрый асфальт. Подъезд. Две сумки. Ключи, которые больше не подходят ни к одной двери. Сообщение: «Арин, не драматизируй».

Я говорила с Темуром, но слова шли из той женщины, которой я была до смерти.

— У меня был дом. Муж. Жизнь, которую я считала своей. А потом он выбрал другую. Не потому что я умерла. Не потому что я предала. Просто однажды я стала лишней в месте, которое строила своими руками. И знаешь, что самое страшное? Не то, что он ушёл. А то, что я сама почти поверила: если меня не выбрали, значит, я правда меньше стою.

Темур молчал.

Огонь на его ладони погас.

— Я не хочу, чтобы ты в это поверил, — сказала я. — Ни ты. Ни Мариам. Ни Лука. Если Совет называет вас дефектными — это не значит, что вы сломаны. Это значит, что им удобнее бояться вас, чем понять.