Не разумом.

Разорванной душой.

— Часть оставили в нём, — прошептала я.

Тамара кивнула.

— Чтобы он жил. Чтобы кровь Арагвели и Орбелиани не исчезла окончательно. Дом спрятал его так, как мог. В драконьем теле. В боли. В страхе. Но живым.

— А другая часть?

Она посмотрела на сосуд.

Младенец не шевелился. Только серебристые глаза были открыты, и в них отражалась пустая глубина источника.

— Другую часть забрали. Её сшивали с осколками других детей. Делали оболочку, которую можно было предъявить источнику как нового наследника.

Я сжала кулаки.

— Кетеван знала?

Тамара долго молчала.

— Не всё.

— Но достаточно.

— Да.

Это «да» не оставило места жалости.

Не убило её полностью, но поставило границу.

Кетеван была не только жертвой. И не только чудовищем. Она была женщиной, которая испугалась пустоты и согласилась заполнить её чужими детьми.

И это нельзя было простить красивой болью.

— Если я вытащу часть Луки из сосуда, младенец умрёт? — спросила я.

Тамара закрыла глаза.

— Он не живёт так, как живут дети. Но в нём есть искра.

— Его собственная?

— Да. Маленькая. Задавленная чужой силой. Если ты просто разорвёшь сосуд, украденное вернётся, а искра погаснет.

Я почувствовала, как внутри поднимается ужас.

— Значит, нужно спасти и её.

Тамара посмотрела на меня.

— Ты всегда выбираешь самую тяжёлую правду.

Я почти рассмеялась.

— Неправда. В прошлой жизни я годами выбирала самую лёгкую ложь.

— Поэтому теперь узнаёшь её на вкус.

Источник под нами дрогнул.

Вдалеке, сквозь толщу воды и памяти, я услышала голоса.

Тариэл звал меня.

Не словами даже. Огнём. Его тревога билась у края источника, злая, горячая, живая.

Леван стоял рядом — я чувствовала его иначе: как сломанное серебро, как вину, которая наконец перестала искать оправдания.

Дети держали круг.

Темур — огонь.

Мариам — мёртвых.

Лука — нить ко мне.

А где-то на краю источника Кетеван кричала. Не проклинала. Кричала, как человек, который слишком поздно понял: власть не обнимает в ответ.

— Они ждут, — сказала я.

— Да.

— А ты?

Тамара подняла глаза.

В них было столько усталости, что мне вдруг захотелось обнять её.

Странное желание.

Обнять женщину, чьё тело я заняла. Женщину, чьей болью говорила, чьим лицом смотрела на мир, чьё имя носила как сначала чужой плащ, потом броню, а теперь — почти кожу.

— Я тоже ждала, — сказала Тамара. — Долго. Сначала Левана. Потом смерти. Потом того, кто сможет договорить за меня.

— Я не хотела забирать твою жизнь.

— Я знаю.

— Правда?

— Если бы хотела, дом не впустил бы тебя.

Я опустила голову.

— Иногда мне кажется, что я украла у тебя даже право на месть.

Тамара улыбнулась.

Печально.

— Месть? Я слишком устала для мести, Арина.

Своё имя я услышала здесь впервые.

Не от Левана, не от Гиорги, не как обвинение.

От неё.

И оно вдруг перестало быть тайной.

— Тогда чего ты хочешь?

Тамара подошла ближе. Вода под её ногами не расходилась кругами, будто она была не гостьей источника, а его памятью.

— Чтобы детей больше не называли материалом.

Я закрыла глаза.

— Да.

— Чтобы Лука не жил половиной души.

— Да.

— Чтобы младенца Кетеван не уничтожили только потому, что взрослые сделали из него сосуд.

Я сглотнула.

— Постараюсь.

— Чтобы Леван не решал за меня снова. Даже из раскаяния.

Я открыла глаза.

Тамара смотрела прямо.

— Он изменился, — сказала я тихо.

— Знаю.

— Он выбрал правду.

— Слышала.

— Он потерял источник.

— Видела.

— Но?..

— Но поздняя боль мужчины не должна становиться новым законом для женщины.

Эти слова вошли в меня глубоко.

Почти спокойно.

Потому что я сама знала их. Просто, возможно, боялась сказать так ясно.

— Я не вернусь к нему, — произнесла я.

— Я знаю.

— Не из ненависти.

— Поэтому ты свободнее меня.

На этот раз я всё-таки протянула руку.

И Тамара позволила мне коснуться её.

Пальцы прошли сквозь свет, но я почувствовала холод. Тонкий, родниковый. Не мёртвый — очищенный.

— Ты хочешь исчезнуть? — спросила я.

Она посмотрела на сосуд.

— Я хочу закончиться правильно.

От этих слов меня словно ударило.

— Нет.

— Арина…

— Нет. Не говори так.

— Я уже умерла.

— Но ты здесь.

— Здесь боль. Память. Последняя нить. Не жизнь.

Я сжала её призрачную руку, хотя удержать было невозможно.

— А если я спасу Луку?

— Тогда то, что осталось от моего ребёнка, вернётся туда, где должно быть.

— В Луку.

— Да.

— А ты?

Тамара улыбнулась.

В этой улыбке впервые не было усталости. Только грусть.

— Я услышу, как он дышит целым. Этого достаточно.

Нет.

Не достаточно.

Никогда не достаточно.

Но я уже знала: иногда мёртвые просят не вернуть им всё, а дать смысл тому, что у них забрали.

Источник загудел.

Младенец-сосуд дрогнул. Осколки внутри него начали расходиться, и я поняла: времени почти нет. Если источник признает оболочку сам, он поглотит всё — Луку, искру младенца, украденную магию детей, остатки Тамары.

— Что мне делать? — спросила я.

Тамара стала серьёзной.

— Ты должна открыть путь.

— Как?

— Между мирами.

Я не сразу поняла.

Потом вода вокруг нас начала светлеть.

Вдали появилась дверь.

Обычная.

До ужаса обычная.

Не каменная арка. Не магический портал. Не древние врата.

Дверь подъезда.

Серая, облупленная, с потёртой ручкой.

За ней пахло мокрым асфальтом, пылью батарей, дешёвым кофе из автомата и дождём моего мира.

Я перестала дышать.

— Нет…

Дверь приоткрылась.

Я увидела улицу.

Мою.

Фонарь у дома. Лужу у бордюра. Окно квартиры, в которой я когда-то жила. Телефонную будку у остановки. Женщину с зонтом, похожую на мою соседку. Мир, где не было драконов, источников, Совета и детских душ, разорванных ради власти.

Мир, где я была Ариной.

Только Ариной.

— Это невозможно, — прошептала я.

Тамара стояла рядом.

— Источник открыл то, что осталось от твоей дороги.

За дверью раздался голос.

— Арина?

Я вздрогнула.

Мама.

Не настоящая? Память? Возможность? Я не знала.

Но голос был её.

Такой, каким она звала меня в детстве, когда я задерживалась во дворе. С тревогой и раздражением, под которым всегда пряталась любовь.

— Арина, ты где?

Я закрыла рот рукой.

Слёзы хлынули сразу.

Я не думала о ней.

Нет, думала, конечно. Иногда. Обрывками. Но не позволяла себе по-настоящему. Потому что если вспомнить мать, маленькую кухню, её руки в муке, старый чайник, наши редкие ссоры, её усталое «главное, чтобы ты была счастлива», — можно было сломаться.

А теперь дверь была открыта.

И за ней был шанс.

Не к бывшему мужу. Не к квартире, где меня предали.

К себе прежней.

К миру, где меня, возможно, ещё можно было похоронить, оплакать, вернуть. К людям, которые так и не узнали, куда я исчезла. К жизни без чужого тела.

Я сделала шаг.

Неосознанно.

Тамара не остановила.

И это было страшнее всего.

— Я могу вернуться? — спросила я.

— Да.

Голос её был мягким.

— Если уйдёшь сейчас, источник закроет разрыв. Ты вернёшься туда, где оборвалась. Не такой, как была. Но живой.

— А здесь?

Тамара посмотрела на младенца-сосуд.

Ответ был уже в её молчании.

— Лука останется разделённым.

— Да.

— Сосуд поглотит источник.

— Возможно.

— Дети…

— Будут бороться. Тариэл будет драться. Леван отдаст всё, что осталось. Шавцихе не сдастся.

— Но без Матери гнезда они не смогут расплести души.