Из угла выступил свет.

Сначала тонкий, как лунная полоска на воде. Потом шире. Он собрался в человеческую фигуру — прозрачную, смазанную, словно её лепили из отражения. Женщина в монашеском одеянии. Лицо не старое, но уставшее так, как устают не годы, а чужие тайны. На груди — знак ладони и крыла, почти такой же, как моя метка, только выцветший.

— Хранительница? — прошептал Леван.

— Последняя, — ответила женщина. — И первая могила этого дома.

Монастырь вздохнул вокруг нас.

За стенами тихо колыхнулась вода.

Я заставила себя поднять подбородок.

— Кто вы?

— Меня звали Саломе. Когда-то я принимала здесь детей, которых роды не хотели признавать, а Совет — показывать миру. Смешанная кровь. Незаконные ветви. Слабые источники. Слишком сильные источники. Те, кто не вписывался в чистые родословные драконов.

Она посмотрела на одеяло.

— А потом дети стали не теми, кого прятали. Они стали теми, из кого делали ключи.

Леван резко вдохнул.

— Что значит «ключи»?

Саломе повернула к нему лицо.

— Ты действительно не знаешь, князь Арагвели? Или всё ещё надеешься, что незнание снимет с тебя кровь?

Он побледнел.

Я хотела сказать, что сейчас не время. Но не сказала.

Потому что иногда правда должна звучать жестоко. Иначе люди вроде Левана снова назовут её недоразумением.

— Я не знал о ребёнке, — сказал он.

— Не знать удобно тем, за кого знают другие.

Тариэл тихо произнёс:

— Хватит.

Саломе посмотрела на него.

— Ты стал старше, мальчик с огнём в руках.

У Тариэла напряглась челюсть.

— Нана была здесь?

Моё сердце дрогнуло.

Имя снова вошло в комнату — но теперь не как призрак между мной и ним, а как ключ к чужой правде.

Саломе закрыла глаза.

— Была.

Тариэл сделал шаг.

И поморщился от раны, но не остановился.

— Когда?

— Незадолго до смерти.

Он застыл.

Вода за стенами стала шуметь громче, будто монастырь тоже помнил этот день.

— Она нашла список, — сказала Саломе. — Двадцать три имени детей-сосудов. Думала, что это всё. Не знала, что список был только верхним слоем.

— Что она искала? — спросил Тариэл.

Голос его был хриплым.

— Правду о трещинах источников. Она слышала, что родовая магия не исчезает сама. Её вытягивали. Переливали. Сшивали с кровью детей, у которых ещё не было собственной защиты.

Я сжала одеяло сильнее.

— С Лукой сделали то же самое?

Саломе долго смотрела на меня.

— С Лукой сделали больше.

Леван шагнул вперёд.

— Говори.

Впервые я не услышала в его голосе приказа.

Только страх.

Саломе подняла руку, и стена у колыбели дрогнула. Камень стал прозрачным, как мутное стекло. За ним показалась другая комната.

Не детская.

Лаборатория.

У меня похолодели пальцы.

Там стояли столы из белого камня, чаши с высохшей кровью, цепочки с детскими браслетами, стеклянные сосуды, внутри которых ещё мерцали тусклые искры магии. На стенах висели карты родов: Орбелиани, Арагвели, Мтиулури, Месхи, Гвелеси и десятки других. Линии между именами были проведены красным, синим и чёрным.

Не родословные.

Схемы.

Как будто кто-то раскладывал живых людей на удобные части.

— Нет, — прошептал Леван.

Саломе не пожалела его.

— Кровь Тамары Орбелиани была нужна, потому что её род слышал дома и источники. Кровь Левана Арагвели — потому что его род мог удерживать огонь древней земли. Их ребёнок должен был стать мостом.

Я не могла дышать.

— Но Тамара была беременна. Ребёнка забрали. Это Лука?

Саломе посмотрела на одеяло.

— И да. И нет.

От этих слов стало страшнее.

Тариэл тихо выругался.

— Разделение души.

Саломе кивнула.

Леван повернулся к нему.

— Что это?

Тариэл не сразу ответил. Он смотрел на стеклянные сосуды за прозрачной стеной так, будто снова видел площадь, Нану, приговор, всё то, из чего выросла его ненависть.

— Запрещённая техника, — сказал он наконец. — Душу ребёнка повреждают до того, как она успела закрепиться в теле. Часть оставляют в живом сосуде. Часть используют как якорь для источника или другого тела. Так можно сделать ребёнка послушным каналу силы. Он будет жить, но не целиком.

Леван отступил на шаг.

— Нет.

— Да, — сказал Тариэл жёстко. — Именно это твой Совет называл стабилизацией крови.

Леван посмотрел на меня.

Не на Тариэла.

На меня.

Будто я могла сказать другое. Смягчить. Оправдать. Найти в этом хоть какой-то человеческий смысл.

Но я сама стояла с детским одеялом в руках и чувствовала, как внутри поднимается такая ненависть, что даже вода за стенами будто стала теплее.

— Лука не мог обращаться в человека, — сказала я. — Потому что его душа была повреждена?

— Потому что его человеческую часть держали под печатью, — ответила Саломе. — А драконью заставили выживать отдельно. Он стал удобным: живой, но не способный рассказать. Сильный, но сломанный. Наследник, которого можно объявить дефектным и спрятать до нужного часа.

Я вспомнила маленького тёмного драконёнка под столом в Шавцихе.

Дрожащие крылышки.

Коготки на моей юбке.

Первое слово: Леван.

Потом: вода.

Не детский каприз. Не страх.

Память разорванной души.

Леван подошёл к прозрачной стене и приложил к ней ладонь.

За стеклом вспыхнули символы.

Арагвели.

Орбелиани.

И ниже — имя.

Лука.

Не просто вышивка.

Запись.

Леван прочитал молча, но я видела, как каждое слово ломает его.

'Материал крови: Тамара Орбелиани. Леван Арагвели.

Стабилизация: неполная.

Драконья форма закреплена.

Человеческая форма подавлена.

Душевный фрагмент разделён.

Назначение: сосуд первичного источника'.

— Материал, — прошептала я.

Голос сорвался.

— Они называли ребёнка материалом.

Саломе закрыла глаза.

— Так легче резать.

Тариэл подошёл к одному из столов в лаборатории. Стена пропустила его, как вода пропускает камень, и мы оказались внутри.

Воздух там был сухой.

Мёртвый.

На столе лежали свитки, покрытые плесенью по краям. Тариэл взял один, развернул. Потом второй. Третий.

— Здесь подписи, — сказал он.

Леван резко поднял голову.

— Чьи?

Тариэл посмотрел на свиток.

— Сурен.

Я сжала зубы.

Архимаг.

Конечно.

— Мтиулури, — продолжил Тариэл.

Леван закрыл глаза.

Кетеван.

Или её род.

— И ещё одна печать, — сказал Тариэл.

Он показал свиток.

Чёрный знак без герба. В центре — камень, похожий на глаз с красной искрой.

Я узнала его по рассказам.

Мужчина в тени.

— Кто это? — спросила я.

Леван смотрел на печать.

Слишком долго.

— Я не знаю.

Тариэл усмехнулся.

— Ты часто не знаешь важного, князь.

Леван резко повернулся к нему.

— Думаешь, мне сейчас нужна твоя ненависть?

— А мне когда-то нужна была твоя система, которая казнила Нану?

— Я не казнил её!

— Нет. Ты просто жил в мире, где таких женщин казнят, а потом удивлялся, почему он рушится.

— Хватит! — сказала я.

Оба замолчали.

Я стояла между ними с одеялом в руках и чувствовала, как снова повторяется одно и то же: мужская вина, мужская ярость, мужское прошлое. А в центре — ребёнок, которого называли материалом.

— Мы не здесь для того, чтобы решить, кто из вас больше виноват перед мёртвыми, — сказала я. — Мы здесь из-за Луки. Живого. Испуганного. Разделённого. И если вы двое собираетесь рычать, делайте это потом, когда я не держу в руках доказательство того, что его пытали младенцем.

Тариэл отвёл взгляд первым.

Леван — вторым.

Хорошо.

Саломе подошла к дальней стене. Там был шкаф, покрытый чёрной плесенью. Он открылся без прикосновения. Внутри лежали тонкие металлические пластины, исписанные мелкими знаками.