— Оно будет сидеть идеально.

— Ты как-то странно уверен в этом.

— Думаю, я достаточно раз проводил по тебе руками и ртом, чтобы знать твой размер с точностью до шестнадцатой доли дюйма.

Я пульсирую от жара, вздрагиваю, когда мои бедра сжимаются.

— Ну, спасибо.

Он кивает, все еще глядя на меня этими бурными голубыми глазами с ожиданием. Жара в кухне, кажется, нарастает, пока нас окутывает тишина.

— Есть... — Я сглатываю. — Есть ли что-то еще?

— Да, — говорит он. — Повернись.

Я застываю, глядя на него.

— Прости?

— Я знаю, что ты меня слышала. Повернись, черт возьми.

— Зачем?

Он мрачно улыбается.

— Чтобы я мог перегнуть тебя через стойку, поднять твое платье и засунуть в тебя свой член. Потому что я твердый, и я хочу чувствовать, как твоя киска сжимает мой член, пока ты не кончишь для меня.

У меня отвисла челюсть.

— Господи Иисусе, у тебя нет выключателя, да?

— Нет. Теперь ты собираешься повернуться и нагнуться, или я сделаю это за тебя?

— Адриан. Сейчас два часа дня.

Он нахмурился.

— И?

— И у тебя здесь персонал...?

— Сейчас нет. Чарльз вышел.

Я пристально смотрю на него.

— Ты забыл про Адель и Далию?

— Нет.

— А если они войдут?

— Тогда это будет разговор, который, я полагаю, нам придется провести. В данный момент, однако, они снаружи. Сейчас я досчитаю до трех, и если твоя юбка не будет поднята достаточно высоко, а трусики не будут спущены достаточно низко, чтобы я мог видеть эту задницу, я сорву их и трахну тебя у окна, чтобы все могли видеть, какая ты хорошая маленькая игрушка для меня.

Боже, как я хочу его ненавидеть. Я хочу дать ему пощечину. Я хочу быть полностью отвращенной его поведением и испытывать отвращение от его грязных слов.

Но, опять же, я сломлена и испорчена, потому что то, как он говорит со мной, как прикасается ко мне и как смотрит на меня, ничего подобного не вызывает.

Это просто заводит меня до чертиков.

— А если я скажу нет?

— Не скажешь.

Он кладет пакет с одеждой на кухонную стойку и смотрит на меня.

— Мы оба знаем, что не скажешь.

Черт побери.

Я могла бы притвориться, что меня это задевает. Но он все поймет. И, кроме того, я никак не смогу подняться наверх так, чтобы мое возбуждение не стекало по моим гребаным ногам.

Мое лицо пылает. Наши глаза встречаются, и что-то грязное, отчаянное и нуждающееся поднимается в моем сердце. Мои зубы проводят по губам, и прежде чем я успеваю остановить себя, я медленно поворачиваюсь, поднимаю юбку для него и перегибаюсь через стойку.

Я тянусь назад, жар пульсирует на каждом сантиметре моей кожи, когда я запускаю пальцы в трусики и спускаю их до бедер, когда я слышу, как он расстегивает молнию.

— Хорошая девочка.

24

Последние четыре года я потратил на то, чтобы понять, как укрепить позиции.

Как строить стены. Выкапывать рвы и траншеи, выстраивать оборону, иметь армию, готовую к вторжению и защите в любой момент.

Я провел последние четыре года, готовясь ко всему, делая себя пуленепробиваемым, укрепляя свою оборону от любых неожиданностей. Потому что именно так можно выжить в этой игре.

И все же, несмотря на все мои тренировки, несмотря на то, как я заковал свой разум в железо и покрыл свое сердце цепной бронёй... я не готов к тому, что Селеста спустится по лестнице в фойе, одетая в платье, которое я подарил ей ранее.

Потому что когда я вижу ее... черт.

Я имею в виду, действительно черт. Каждая оборонительная стена рушится. Каждый ров затоплен. Каждая траншея рушится. И каждый наемник падает мертвым к моим ногам.

Нет никакой защиты. Никогда не было, и никогда не будет.

Вот почему единственная броня, которая у меня осталась, когда дело дошло до нее, это мой гнев и злость. Но даже они начинают казаться притворством.

Она скользит по лестнице, как изумрудное видение, ее черные волосы убраны в элегантный пучок, и лишь один локон струится вдоль лица. Ее зеленые глаза сверкают, подчеркнутые изумрудным платьем.

То, которое обтягивает ее лодыжки, с разрезом высоко на бедре, демонстрируя черные туфли на шпильках.

Мой член дергается, бешено пульсируя о переднюю часть моих брюк от смокинга, и я сдерживаю стон.

Я никак не смогу пережить эту ночь.

На самом деле, я даже не уверен, что мы выйдем за дверь без того, чтобы я не кончил хотя бы в одну из ее влажных, желающих дырочек. Возможно, во все.

Она вздрагивает, когда оказывается внизу лестницы.

— Ну как?

— Ты выглядишь достаточно хорошо, чтобы тебя съесть.

Она краснеет, ее губы растягиваются в ухмылку на разгоряченных щеках.

— Это был комплимент?

Я закатываю глаза.

— Не становись милашкой, иначе он будет последним.

Она ухмыляется.

— Так ты считаешь меня милой, да?

Я стону.

— Мы уже уходим.

— Кстати, ты тоже хорошо выглядишь.

Я напрягаюсь и поворачиваюсь к ней.

— Спасибо.

— Никогда не представляла тебя в смокинге.

— Ну, привыкай. Это доспехи вечера.

Снаружи Кейд кивает нам обоим, открывая дверь Бентли. Он тоже приедет сегодня вечером, но не в той же машине. Я даже проинструктировал своего водителя, чтобы он не опускал перегородку.

Никто не должен на нее смотреть.

Как, черт возьми, я переживу этот вечер, не убив всех мужчин на этой гребаной вечеринке, это будет просто чудо, когда на ней это платье.

— Итак, что это за штука, на которую мы идем?

— Открытый рынок темных денег и грязных сделок, маскирующийся под гала-вечер по сбору средств.

Она смеется, садясь в машину. Я забираюсь следом за ней, и она поворачивается, чтобы усмехнуться мне. Когда я даже не улыбаюсь, она задыхается, и ее рот открывается.

— Подожди, ты серьезно?

— Я на сто процентов серьезен.

Сегодня вечером состоится ежегодный гала-концерт Rutger Capital, на котором политики, деятели финансового рынка и богатые семьи потирают плечи и отпускают неуместные шутки, замышляя захватить мир.

Честно говоря, это милость для всего мира, что я тоже буду там, хотя бы для того, чтобы заставить нескольких из этих старых упертых говнюков обмочиться.

— Подожди, это действительно так?

Я поворачиваюсь к ней.

— Как, черт возьми, ты провела четыре года в этом мире, в который ты попала, не побывав на одном из таких мероприятий и не увидев, как все это работает за бархатным занавесом?

Она качает головой и смотрит в сторону, пока машина отъезжает от моего дома.

— Я... неважно.

— Расскажи мне.

Ее губы кривятся, когда она снова смотрит на меня.

— Я не часто выходила на улицу. Я, правда, не ходила ни на какие мероприятия вроде этого.

— Я могу только надеяться, что это потому, что ты была так же безжалостна к этим ублюдкам, как и ко мне.

Она краснеет, пожевывая нижнюю губу, пока ее зеленые глаза впиваются в мои.

— Может быть, немного.

Я позволяю себе самодовольную улыбку.

— Это, и вообще все было продумано. — Она хмурится. — Ты действительно хочешь услышать об этом?

— Да.

Она кивает.

— Я была серьезна чуть ранее, ты знаешь. Насчет Амира.

Я краснею при одном только упоминании его проклятого имени.

— Адриан...

Она кладет руку на мою на сиденье между нами.

— Я серьезно. Между нами ничего не было... то есть вообще ничего не было.

Я хмурюсь.

Мы избегали этой темы с тех пор, как она всплыла прошлой ночью. Отчасти потому, что я не хочу верить, что она скрывала от меня эту информацию только для того, чтобы причинить мне боль. И отчасти потому, что я зол на нее.

Но также и потому, что мысль о том, что какой-то другой мужчина провел с ней четыре гребаных года, даже если он не прикоснулся ни к одному гребаному волосу на ее голове, заставляет меня хотеть совершить убийство и даже больше.