Затем он подходит, раздвигает шторы, впуская свет в комнату, садится на край моей кровати, спрашивает, как я себя чувствую, и придирчиво наблюдает, как я завтракаю.

Это не жутко, не властно или что-то в этом роде. В том, как он терпеливо сидит, спрашивает, как я себя чувствую, и смотрит, как я поглощаю идеально приготовленный омлет, тосты и бекон, лежащие на подносе у меня на коленях, есть какая-то странная мрачная нежность.

Если я спрашиваю о его собственных травмах, полученных в тот день чуть больше недели назад, он отмахивается. Когда я заканчиваю есть, он забирает поднос, ставит его обратно на прикроватную тумбочку, а затем откидывает одеяло. Он помогает мне встать с кровати, хотя я не нуждаюсь в помощи, берет меня на руки, хотя я прекрасно могу ходить, и несет в ванную.

Там он усаживает меня на край ванны, пока наполняет ее теплыми лавандовыми пузырьками. После этого он раздевает меня — фактически наказывая меня, если я начинаю делать это сама, пока он наполняет ванну.

Затем он снова берет меня на руки, и я наслаждаюсь сильным, теплым ощущением его рук на моей коже, прежде чем он опускает меня в ванну. Затем он моет меня мочалкой, как будто я беспомощный инвалид или ребенок. Он моет каждую мою часть, нежно и чуть ли не чувственно. Он даже моет мои волосы с таким терпением и заботой, что это меня просто поражает.

Когда мы закончили, он высушил меня, расчесал мои волосы и уложил меня обратно в постель... прежде чем раздвинуть мои ноги, пройти между ними и использовать свои пальцы и язык на моей киске, чтобы заставить меня взорваться.

Он дарит мне глубокий поцелуй со вкусом моих соков на губах, укладывает меня, а затем уходит по своим делам на весь день.

На данный момент мы довели эту процедуру до совершенства. Потому что это происходит каждый день вот уже на протяжении восьми дней, с момента взрыва, который чуть не убил меня и от которого он меня спас.

Если не считать легкого звона в ушах, головной боли, которая длится уже слишком долго, и нескольких затянувшихся порезов и синяков, я в порядке.

Оглядываю дом, и на первый взгляд кажется, что ничего не изменилось. Нет людей с оружием, охраняющих каждое окно и дверь. И настроение не стало мрачнее. Но я знаю, что все изменилось, разговаривая с Адель, что я в основном делаю днем, когда Адриан на работе.

Я могу не заметить ничего особенного. Но глаза Адель острее моих, и она действительно заметила усиленное присутствие охраны вокруг дома. Например, мужчины, которые выглядят как случайные прохожие на улице, на самом деле являются бойцами семьи Кросс. Или строители, ремонтирующие крышу на соседнем здании, которые, что удивительно, не заменили ни одной черепицы.

Уже одно это должно заставить меня чувствовать себя в большей безопасности, зная, что этот дом сейчас защищен крепче крепости. Но ничего этого может и не быть, и я все равно буду чувствовать себя в безопасности.

И это все благодаря Адриану.

Потому что, несмотря на всю его темноту, несмотря на то, что в нем все еще есть эта ворчливая злость, и даже если мы все еще иногда ссоримся, как старая супружеская пара, я знаю в своем сердце, что со мной ничего не случится, пока я нахожусь под его защитой.

Сегодня, на восьмой день, ничего в нашем распорядке дня не изменилось. Поднос стоит у меня на коленях, шторы открыты, а Адриан — одетый в темно-серый костюм, без галстука, с расстегнутым воротником рубашки — сидит на краю кровати и наблюдает за мной с суровым выражением лица, пока я ковыряюсь в еде.

Что-то щекочет меня внутри, и я сдерживаю ухмылку, вздыхая и ставя тарелку обратно на поднос.

Он нахмуривает брови.

— Что?

— О, ничего. Просто я сегодня не голодна.

Мне требуется все, чтобы не рассмеяться, когда он встает и подходит ближе, глядя на меня сверху вниз.

— Никаких игр с едой, — ворчит он. — Ты лечишься и съешь каждый кусочек на этом гребаном подносе.

Это так предсказуемо, что я действительно почти смеюсь. И если честно, я голодна. Я собираюсь съесть все. Но наблюдать за его собственническим, доминирующим поведением, когда он готов засунуть мне все в глотку, странно забавно. И успокаивает.

— Хорошо, — вздыхаю я, делая вид, что так и надо. — Хорошо, если ты настаиваешь.

— Я настаиваю.

Он смотрит на меня, но в уголке его глаза есть искорка, которая говорит о том, что он в курсе моих игр.

Час спустя — после того, как меня искупали так тщательно, как я никогда не мылась сама, и, конечно, после моего ежедневного утреннего умопомрачительного оргазма от его языка — Адриан ушел, отправившись на работу в один из своих офисов.

А я, конечно же, остаюсь в замке Кросс.

Я спускаюсь вниз и нахожу Адель и Далию на заднем дворе, где провожу следующие три славных часа, играя с ними в чаепитие принцесс.

Бывают моменты, когда наблюдение за Далией, такой доброй, чистой, счастливой и улыбающейся, лучше, чем все, что можно получить от профессионального психотерапевта.

И, честно говоря, именно благодаря ей я продолжаю работать последние пару лет. Даже если она мне не родная, я все равно считаю ее своей семьей.

Конечно, бывают моменты, когда наблюдение за ней вызывает у меня острую боль в сердце, когда я понимаю, что эта маленькая девочка действительно как никогда близка к тому, чтобы у меня был собственный ребенок.

Раньше это было больнее. Но сейчас я в основном смирилась с этим. Это не примирение с тем, что Далия — единственный ребенок, который у меня когда-либо будет. Ее достаточно.

И она полностью владеет моим сердцем.

Пока мы играем, я замечаю, что Адель смотрит на меня, тайком изучая мою кожу в поисках отметин или засосов, за которые она могла бы зацепиться. Она ничего не говорит... она перестала это делать. Она также перестала спрашивать меня, уверена ли я, что со мной все в порядке, потому что, я думаю, она начинает понимать, что со мной не все в порядке.

Что мое настроение, по крайней мере до взрыва, действительно улучшалось, чем больше у меня было видимых синяков и вздрагиваний при шагах.

Но сейчас, за последнюю неделю, не было никаких свежих следов. Никаких следов укусов. Ни царапин. Никаких синяков. Все благодаря тому, что Адриан решил полностью запереть в клетке того зверя внутри себя, которого я чертовски жажду.

Ублюдок.

Позже во второй половине дня звонит мой телефон. Когда я опускаю взгляд вниз, я с любопытством улыбаюсь, увидев имя Мишель.

— Привет, Мишель...

— Ты в порядке?!

Черт.

Она, наверное, только сейчас узнала о взрыве. А я полная задница, потому что так и не позвонила, чтобы сказать ей об этом или о том, что я в порядке.

— Селеста, мать твою! Я только что услышала о машине!!! Как ты?!

Я сморщилась, когда перешла на дальнюю сторону заднего сада и села на скамейку.

— Я в порядке, я в порядке. Мне так жаль, Мишель. Я должна была позвонить.

— Господи, Селеста. Мы должны найти тебе какое-нибудь место...

— Здесь я в полной безопасности.

— Селеста, твоя машина взорвалась у тебя на глазах.

Я пожала плечами.

— Это могло быть предназначено для Адриана.

— Это действительно не помогает мне чувствовать себя лучше.

— Я знаю. Но ты никогда не знаешь. Я имею в виду, может быть, это предназначалось его второму командиру или кому-то другому. Возможно, они ошиблись машиной...

— Селеста, пожалуйста.

За последние восемь дней я обсуждала этот вопрос с Адель девять раз. Но отодвинуть это в сторону вместо того, чтобы зацикливаться или задерживаться на этом, — это мой способ двигаться вперед.

Я должна. У меня нет другого выбора.

— Мишель, все действительно хорошо.

— На самом деле нет, Селеста. У тебя мало времени. И я думаю, мы обе это знаем.

— Я здесь в безопасности, Мишель, хорошо?

Она вздыхает.

— Или ты там просто потому, что это то место, где ты хочешь быть?

31