И вот так это случилось четыре года назад. Ей восемнадцать, мне двадцать, и мы снова на том месте в Аскоте, на переднем сиденье моего дерьмового пикапа Nissan.

Я стону, тянусь к ней — мои руки крепко сжимают бедра, когда я дергаю ее через ручку переключения передач к себе на колени. Ее бедра раздвигаются, и платье поднимается до бедер, когда она прижимается ко мне. Она стонет, и я целую ее в бреду, как будто мы действительно находимся во сне, который может закончиться в любой момент.

Только теперь я знаю, что это не так.

Это не сон. Просто реальность, которая была слишком хороша для меня, чтобы в нее поверить.

Пока я не нашел ее снова, ущипнул себя и понял, что мне вовсе не снится сон.

Наши руки двигаются лихорадочно, но решительно, разрывая одежду друг друга. Пуговица на моей рубашке отрывается, но мне плевать. Ее трусики рвутся в моих руках, и на это мне тоже наплевать.

У нас недостаточно места, и у нас нет гребаного терпения для прелюдии. Но опять же, вся наша совместная жизнь была прелюдией, даже четыре года разлуки.

И теперь это происходит само собой.

Ее руки судорожно рвут мою молнию, и мой возбужденный член свободно упирается в ее бедро. Селеста стонет и вздрагивает, когда я спускаю платье с ее плеч, обнажая грудь. Мои зубы кусают и сосут, мои руки царапают ее, хватают ее, оставляют синяки на ее коже.

Оставляя на ней свой след.

Ее собственные зубы находят мою шею, кусают, сосут и ставят на мне метку. И это именно то, чего я хочу.

Я хочу, чтобы эта женщина была помечена мной, чтобы каждый мужчина, который увидит ее, знал, что она принадлежит мне. И я хочу, чтобы она пометила меня по той же самой причине.

Она приподнимается, проникая между нами и заставляя меня застонать, когда ее маленькая рука обвивается вокруг моего твердого члена. Она хнычет, дразня свой клитор головкой, прежде чем я со стоном беру ее за бедра и насаживаю на себя.

Я толкаюсь вверх как раз в тот момент, когда она опускается вниз. Ее рот открывается, челюсть отвисает, глаза расширяются в экстазе, когда каждый гребаный твердый дюйм меня погружается до упора в ее влажную киску.

— Блять, — стонет она.

А потом мы кончаем.

Это дико, и все же в этом есть чувственность, которой мы оба тщательно избегали в последний месяц. Как будто позволить этому цвету смешаться с тем, что мы имели последний месяц, было бы слишком. Слишком подавляющим.

Это увело бы нас слишком далеко от этой игры, в которую мы играли, притворяясь, что мы все еще в этом вынужденном соглашении.

На этот раз речь не идет ни о договоренности, ни о правилах, ни о какой-либо мести.

Это просто она и я.

Она медленно садится на меня, ее влажные стенки ласкают каждый дюйм моего члена, пока я растягиваю ее до предела. Мой рот находит ее сосок, кусает и снова сосет, а мои руки хватают ее за бедра, насаживая ее на мой член.

— Адриан, — стонет она, разрывая мою рубашку и впиваясь ногтями в мою грудь.

Мы двигаемся быстрее, сильнее; машина раскачивается, окна запотевают, когда мы мчимся вперед к нашему освобождению. Ее лоб прижимается к моему. Я поворачиваю голову, прижимаясь губами к ее губам в тот самый момент, когда она кончает.

— Адриан...!

— Я люблю тебя.

Пошел я. Я не хотел говорить это вслух. И все же, как только это слетело с моих губ, я ни о чем не жалею.

Потому что в этом нет никакой неуверенности. Это не ложь, не оговорка, не чушь.

Это я наконец-то отпускаю себя.

Это рушатся последние стены.

Как только я говорю это, они рушатся.

— Я тоже тебя люблю, очень сильно, — шепчет она.

А потом, словно спускают курок, и она взрывается для меня. Я чувствую, как ее киска крепко обхватывает меня, спазмируя вокруг моего члена, а ее соки стекают по моим яйцам. Я вжимаюсь в нее, глубоко вставляя свой член, пока она взрывается вокруг меня, пока ничто не мешает мне присоединиться к ней.

С ворчанием я глубоко погружаюсь в нее. Мои яйца дергаются, и я стону ей в рот, пока мой член изливается глубоко внутри нее.

Мы прижимаемся друг к другу, и вокруг нас воцаряется тишина и тепло. И я просто держу ее так, оставаясь глубоко внутри. Все еще твердый.

Через несколько минут я снова начинаю толкаться в нее, а она начинает толкаться в ответ.

И так по кругу.

Потому что я всегда буду жаждать эту женщину, а она всегда будет жаждать меня. И ничто никогда не разорвет этот круг.

Ничто и никогда не остановит вращение этого колеса.

36

— Мистер Кросс?

Я бросаю взгляд туда, где я лениво проводил пальцами по волосам Селесты, пока она читала книгу, положив голову мне на колени.

Чарльз прочищает горло в дверях гостиной.

— К вам пришел мистер Хиггинс.

Мои губы опасно истончаются, подрагивая в уголках.

Хорошо.

Пригласить Хиггинса сюда было равносильно бросанию монетки. Его страх передо мной мог либо заставить его броситься к моей двери так быстро, как только он мог, либо заставить его скрыться, чтобы избежать того, что, как мы оба знаем, является причиной его присутствия здесь.

К счастью для Мартина Хиггинса, его страх передо мной примерно такой же, как и его интеллект.

Бежать и прятаться после того, как я позвал его сюда по причине, о которой мы оба знаем, было бы ошибкой. И, давайте будем честными, это лишь на мгновение отсрочило бы неизбежное. И он это знает.

— Мне позвать его?

— Да, спасибо, Чарльз.

Когда он поворачивается, чтобы направиться к двери, Селеста хмуро смотрит на меня.

— Твой профессор?

Я киваю.

— И вице-президент Rutger Capital.

— Поздновато для рабочего времени, не так ли?

Я усмехаюсь, убирая прядь волос с ее лица.

— Он здесь не для того, чтобы проверять мою домашнюю работу.

— Бизнес?

Я снова киваю, прежде чем нахмурить брови.

— Может... будет лучше, если тебя здесь не будет.

Она улыбается, садясь и целуя меня в щеку.

— Ладно, ладно, хорошо. Можешь выгнать меня. Я понимаю. Мужчины должны поговорить, — язвительно говорит она.

— Думай об этом скорее как о разоблачении.

Ее бровь сгибается.

— Мне стоит беспокоиться?

Нет, если я получу ответ, который, как мне кажется, я собираюсь получить.

— Нет, — заверяю я ее, когда мы оба встаем. Я наклоняюсь, прижимаюсь к ее щеке и целую. — Просто нужно пройтись по некоторым цифрам, вот и все.

Она кивает.

— Ну, я буду на кухне, приготовлю чай. Хочешь?

— Конечно.

На пороге она здоровается с Мартином Хиггинсом, он улыбается ей, а его глаза нервно скользят по мне. Когда мы остаемся вдвоем, после того как Чарльз закрывает двери, я киваю в сторону дивана.

— Присаживайся, Хиггинс.

Он тяжело сглатывает, неловко пробирается к дивану и садится, скрещивая и раскрещивая ноги, пока его руки судорожно двигаются.

—Ты выглядишь нервным, Мартин.

Его глаза переходят на мои, цвет исчезает с его лица.

— Адриан...

— Хиггинс, мы можем играть в эту дурацкую игру часами, пока ты не вспотеешь на моем чертовом диване. Но мне нравится этот диван, так что давай прекратим это гребаное дерьмо, ладно?

Он сгибается, когда я наваливаюсь на него, отступая назад в диванные подушки, когда я нависаю над ним.

— Больше никаких игр, Мартин. И больше не прячься за своей гребаной комиссией.

— Адриан...

— Ты назвал мне имя Киллиана Килдэра, чтобы я мог отпугнуть его от сделки, и это сработало. Но ты потратил несколько недель, пытаясь убедить свой совет директоров от другой заинтересованной стороны, когда ты мог бы легко назвать мне их имена и позволить мне снова очистить колоду.

Хиггинс выглядит пакостно, нервно сглатывая.

— Я уже знаю, Мартин. Я просто хочу, чтобы ты сказал, что я прав.

Это не блеф.

Я проверил всех возможных заинтересованных лиц, которые могли бы попытаться влезть в мою сделку с Rutger Capital. Я докопался до каждого кита, крупного транжиры, хедж-фонда, группы прямых инвестиций, банка темных денег и игрока преступного мира, который может быть достаточно богат и достаточно глуп, чтобы участвовать в моей сделке.