Мои глаза закрываются.

Я хочу отрицать это. Но он прав.

Я хотела, чтобы ему было больно. Так, как он причинил боль мне.

Я вздрагиваю, задыхаясь и задыхаясь в поисках воздуха и здравомыслия, когда он трахает меня до беспамятства, его член становится твердым, когда он вбивает меня в кровать, как сваи.

— Ты хотела сделать мне больно, Селеста.

— Да, — задыхаясь, хнычу я, уткнувшись в простыни.

— Ты хотела, чтобы я истекал кровью.

Я стону, мычу, тону в наслаждении, когда он вбивается в меня все сильнее и сильнее. Он снова и снова упирается в эту точку внутри, пока это невозможно остановить: как будто мое сердце и мое тело разделились, как будто место между моими ногами и место внутри моей груди — это две враждующие страны, которые не могут сесть за стол переговоров о мире.

И в то время как мое сердце может быть опустошено, может гореть, болеть и плакать... нервы удовольствия между моих ног находятся в победном буйстве, празднуя и бунтуя на улицах, пока Адриан трахает меня.

И невозможно остановить волну, которая обрушивается на меня.

Я кричу в простыни, тяжело кончая, содрогаясь, извиваясь и выкрикивая его имя, когда я взрываюсь в сильном оргазме. Адриан рычит, вбиваясь в меня в последний раз, прежде чем выйти. Я слышу, как он хрипит, и слышу, как его кулак сжимает член. Затем я задыхаюсь, чувствуя горячие брызги его горячей, липкой спермы на моей заднице, стекающей между ног и на мою киску.

Он отстраняется, его руки опускаются от моей задницы и отцепляются от моих волос.

— Молодец, — рычит он холодным, жестким тоном. — А теперь убирайся на хуй.

Я напрягаюсь, мое сердце разрывается, когда я медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Что?

Там нет ни единой опоры. Ни единой трещины в его броне. И даже голый, он как будто одет в свои обычные черные рыцарские доспехи на каждом дюйме своего тела.

— Дверь, Селеста, — опасно шипит он. — Она там. Используй ее.

И точно так же все остальное исчезает. Медленно я встаю, злая, грустная и униженная, отстраняюсь от него и иду в ванную, чтобы взять свою одежду. Я натягиваю ее, не обращая внимания на жжение синяков и блеск, все еще покрывающий мои бедра, прежде чем вернуться в спальню. Я иду к двери, затем останавливаюсь, поворачиваюсь и смотрю на него.

— Пошел ты, злобный засранец.

— О, это не я злобный, Селеста. Может, я и мудак, но это ты пыталась всадить нож. Уходи.

Это не было траханьем с ненавистью.

Мы просто трахались, ненавидя друг друга.

Я открываю дверь, вырываюсь наружу и изо всех сил захлопываю ее за собой.

23

Легко было бы сказать, что так же быстро, как вещи вспыхивают от жары, они еще быстрее остывают.

Но это не совсем правда. На самом деле, это откровенная ложь.

Отчасти, да, между мной и Адрианом все остыло. Огонь, который мог бы снова разгореться между нами, гаснет после той ночи. Как и страсть.

И все же похоть невозможно сдержать. Ее невозможно охладить.

Когда Адриан трахает меня, боже, как я этого хочу. Ужасно, порочно, страстно, неконтролируемо. Просто трах больше не дополняется интимными разговорами. Или он не берет меня на руки. Или вообще не целует меня, если уж на то пошло.

Вместо этого, отбросив все остальное, что начало разгораться между нами, мы остались только с физическим желанием.

Чисто физическая похоть. Чисто физическая потребность. Чисто физическое насилие, проявляющееся в плотской форме.

И если мое тело питало какие-то надежды на то, что ярко выраженная порочность Адриана в ту ночь, когда он отправил меня из своей комнаты, будет означать шанс для моего тела исцелиться, то оно чертовски ошибалось. Вместо этого, в течение следующей недели я обнаружила, что вздрагиваю почти при каждом шаге, что мне трудно найти хоть один способ заснуть, чтобы не было больно. И забудьте о том, что в душе нужно стоять лицом вперед. Вода против моей спины достаточно жжет. Но когда она ударяется о мои больные соски или чувствительную киску, это больше, чем я могу вынести.

С точки зрения стороннего наблюдателя, я знаю, как это выглядит.

Насилие.

Пытка.

Это было бы похоже на то, как Адриан выражает свой гнев на меня физическим насилием.

Но я знаю, что это не так. Он не бьет меня, и я не справляюсь с этим и не терплю это. Я не строю из себя недотрогу.

Я чертовски жажду этого.

Я жажду тьмы, которую он разрывает внутри меня. Я могу ненавидеть это, но я жажду его грубых прикосновений и его неапологетически грубого языка. За то, как его грубость превращает меня в лужу и убирает всю остальную тьму, занимающую место в моем теле, сердце и разуме.

Мне нравится, что то, как он хватает меня и трахает, как ему заблагорассудится, заставляет меня хныкать и пускать слюни на него. Это избавляет меня от четырех лет сомнений. Гнева. От ощущения, что я попала в ловушку. Убирает тьму, которая появилась в ту ночь, когда Адель спасла меня, пока не остался только он... даже если это включает его злость на меня.

Так что, возможно, в конце концов, все, что у нас действительно есть — это ненависть. Но как бы хреново это ни звучало, это очень полезно. Это терапия, которую я никогда не знала, наркотик, которым я никогда не смогу насытиться.

И поэтому, когда я осторожно иду по коридорам его дома, я чувствую, что жажду и предвкушаю момент, когда он выйдет из боковой комнаты и схватит меня в охапку. Когда он прижмет меня к книжной полке, поднимет мою юбку, отшлепает по заднице до слез, а потом будет трахать меня, пока я не захлебнусь в луже удовольствия.

Или когда он будит меня в три часа ночи, не стесняясь, подтягивает мои колени к груди, а затем зарывает свой язык между моих ног, успокаивая боль, которую он вызвал всего четыре часа назад.

Невозможно отрицать, что игра, в которую мы играем, испорчена. Невозможно отрицать, что такое поведение, как его, так и мое, является нездоровым психозом.

Но также нельзя смягчить или приглушить его. Его нельзя подавить, нельзя притвориться, что его нет.

Нельзя отрицать это. Или его.

Через неделю после той ночи, когда Адриан вернулся домой в крови — ночи, когда все взорвалось и перешло на новый уровень — я обнаружила, что иду на задний двор и вижу Адель и Далию, играющих с кучей Барби.

Новое дополнение к коллекции Далии невозможно не заметить: огромный, четырехэтажный, сверкающий особняк, в комплекте с неоново-розовым кабриолетом, неоново-розовым Range Rover и неоново-синим катером. Для Кена, конечно же.

Адель поднимает глаза, когда видит, что я захожу на задний двор. Когда я поднимаю бровь на экстравагантный пластиковый особняк, она улыбается и закатывает глаза. Она поворачивается и целует макушку Далии, прежде чем встать и встретить меня на полпути через задний двор.

— Так, это что-то новенькое.

Она неловко переставляет ноги.

— Подарок от лорда поместья, похоже.

Я смотрю на нее.

— Ты шутишь?

— Нет.

— Адриан?

Она кивает.

— Он что, просто оставил его здесь для вас?

— Нет...

Она прочищает горло.

— На самом деле он сам подарил ей его сегодня утром.

Мои глаза сужаются.

— Если он напугал ее...

— Он не напугал ее, — улыбается она. — Правда. Он постучал в дверь, встал на одно колено и подарил ей огромную коробку, завернутую в бумагу для принцесс, с короной на голове.

Я смотрю на нее, пораженная.

— Прости, твой английский...

Она смеется над моим сарказмом.

— Я совершенно серьезно, Селеста. У него на голове была корона.

— С завернутым подарком...

Она кивает.

Что ж, это... любопытно, если такова реальность. Но еще любопытнее то, что мы с Адрианом оба не спали почти до рассвета, пытаясь либо довести друг друга до сердечного приступа, либо сломать друг другу таз.

Возможно, он победил, потому что сегодня я, блять, едва могу двигаться, и вот только что, спустя несколько часов, я едва смогла принять душ, не поморщившись. А он встает на колено, чтобы сделать подарок Далии?