Я тоже знакома со смертью... вроде как. Но мне было два года, когда умерла моя мать, примерно в то же время, когда Адриан потерял свою. Но это не дает мне никаких знаний о том, что нужно говорить кому-то, будучи взрослым, когда умирает его родитель.

А когда умирает второй родитель? Когда я смотрю на этого человека, которого люблю всем сердцем, во мне что-то ломается, когда я вижу боль на его лице. Вижу, как рвется на части его душа, вижу, как он думает о том, что после смерти обоих родителей он остался один на свете.

И тогда я понимаю, что мне не нужно ничего говорить. По крайней мере, не словами.

Я прижимаюсь к нему, обхватываю его напряженное тело руками и прижимаюсь лицом к его груди. Люблю его. Обнимаю его. Убеждаюсь, что он и без слов понимает, что он не один в этом мире.

По другую сторону стеклянного окна, в палате больницы, медсестры натягивают простыню на лицо Генри. Рак поджелудочной железы поражает жестоко и быстро, и вылечить его невозможно. Нужно просто смириться с тем, что остаток жизни теперь очень, очень короткий.

Но даже несмотря на это... мы оба думали, что у нас будет больше времени с ним. Они дали отцу Адриана четыре месяца.

Мы получили четыре недели.

Я крепко обнимаю Адриана, прижимая его к себе и желая, чтобы тепло и любовь из моего тела перешли в его. Его мускулистые руки обхватывают меня сзади, и я закрываю глаза, чувствуя, как его губы прижимаются к моей макушке.

— Мне нужно уладить его дела, я полагаю, — пробормотал он в оцепенении. — Черт, я даже не знаю. Думаю, мне нужен адвокат или что-то в этом роде, верно? Мне нужно позвонить дяде тоже. И твоему отцу, и...

— Адриан.

Я отстраняюсь, тянусь к его изможденному, убитому горем лицу.

— Позже. Мы сможем сделать все это позже. Вместе. Пойдем со мной.

Я отвожу его на его старом побитом пикапе Nissan обратно в поместье Марко. На секунду в моей памяти всплывает воспоминание о том, что было год назад — до того, как мы стали «мы». Когда все еще были просто Адриан и Селеста, которые дурачились. Или, по крайней мере, мы дурачились, пока я пыталась скрыть, как сильно я влюблена в великолепного, напряженного, развязного сына шофера моего отца.

Год назад он учил меня вождению с ручным управлением на этом самом грузовике. Сегодня... ну, все по-другому. Мы другие.

По-другому, влюбленные.

По-другому, женатые.

Даже если это секрет, который знаем только он и я.

Когда мы подъезжаем к дому, я смотрю на него, и мое сердце разрывается. Его лицо застыло и побледнело, его глаза пронзают туманный дождь на улице, но ничего не видят.

Мой взгляд устремляется к дорожным указателям на смотровую площадку, на которой мы были миллион раз вместе — сначала как двое детей, которые хотели насладиться видом на холмы Аскота. А совсем недавно — как место, где можно побыть наедине.

Для интимной близости.

Без колебаний я съезжаю с дороги на смотровую площадку, о которой почти никто уже не помнит. Ветви деревьев, выстилающих грунтовую дорожку к самому обзору, не подрезали уже много лет. Цветы и листья скребутся о борта грузовика, вытирая дождевую воду, как будто мы едем через мойку из зеленых листьев. И вдруг мы проезжаем.

Я паркуюсь под навесом из тяжелых ветвей, словно в устье лесной пещеры, откуда открывается вид на долину внизу. Двигатель замолкает, когда я поворачиваю ключ, и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Адриана.

Я протягиваю руку через сиденье, чтобы взять его за руку. Его глаза закрываются, но его пальцы переплетаются с моими, крепко сжимая их, а мой большой палец проводит по кольцу, совпадающему с моим. Я притягиваюсь к нему, мои губы касаются его щеки.

— Что тебе нужно? — шепчу я.

Он поворачивается, его глаза бушуют и смотрят в мои, а его рука скользит вверх, чтобы коснуться моего лица.

— Ты, — густо рычит он. — Как всегда, ты мне нужна.

В тот момент, когда мой рот прижимается к его рту, все как в тумане. Ремни безопасности расстегиваются, и я стону в его губы, когда он тянет меня через сиденье на свои колени. Мои бедра раздвигаются, чтобы прижаться к нему, я задыхаюсь, пытаясь стянуть с себя свитер. Адриан рвет на себе рубашку, срывая ее с мускулистого, рельефного тела, а мой лифчик падает.

Он снова целует меня, мои соски скользят по его горячей коже. Его рот спускается к моей челюсти, шее, впадине, где она переходит в ключицу. Я стону, обхватывая руками его плечи, когда его губы обхватывают один из моих сосков. Я вскрикиваю, вжимаясь в него, когда его руки задирают мою юбку до талии.

Его пальцы проникают в мои трусики, заставляя меня вскрикнуть. Он проводит ими по моему возбужденному клитору, и на секунду я почти смущаюсь от того, насколько я мокрая. Но я помню, как не так давно он говорил мне, как это возбуждает. Как ему нравилось чувствовать меня такой мокрой.

Как ему нравилось пробовать меня на вкус.

Я прижимаюсь губами к его, глубоко целуя, а моя рука опускается к ремню. Я расстегиваю его, лихорадочно просовывая пальцы в брюки и боксеры. Я стону, когда он рычит, загибая пальцы вокруг толстого члена.

Мы делали это почти постоянно в течение последних нескольких месяцев. Но даже несмотря на это, его размеры и ощущение его горячего и толстого члена в моей руке всегда воспламеняют меня.

Адриан поднимает бедра, стягивая джинсы. Его член свободно упирается в мои бедра, заставляя меня хныкать в предвкушении. Одна его рука оттягивает мои трусики в сторону, а другая забирается в мои волосы, крепко сжимая их, пока он целует меня.

Я сосредотачиваюсь над ним, задыхаясь от удовольствия, когда его набухшая головка проникает между моих складок. Я опускаю бедра как раз в тот момент, когда он подается вперед, и со стоном он врывается в меня одним плавным толчком.

— Адриан...

Я скачу на нем жестко и быстро, крутя бедрами и извиваясь на нем. Я хочу доставить ему удовольствие, но в то же время полностью теряюсь в себе. Его пальцы впиваются в мою кожу, крепко сжимая ее, оставляя следы, которые я не хочу терять.

Я кричу ему в рот, когда кончаю, мое тело сжимается и взрывается вокруг него. Он входит в меня все быстрее и быстрее. Его тело напрягается, член утолщается. Мой лоб прижат к его лбу, мои глаза закатываются, когда я кончаю снова, а потом еще раз.

Его рука сжимает мою челюсть, а губы прижимаются к моим. Я слышу, как он произносит мое имя у меня во рту, и чувствую, как его член напрягается внутри меня. А потом мы оба кончаем вместе. Его сперма выстреливает глубоко, его тело сжимается и прижимается к моему.

И это все.

— Я люблю тебя, Селеста, — тихо прошептал он мне в губы.

— Я тоже тебя люблю.

Адриан усмехается, его штормовые голубые глаза спокойны, когда он отстраняется. Он тянется вверх, убирая прядь моих темных волос на место.

— Мое солнышко, — тихо говорит он.

Мне нравится, когда он так меня называет.

Мы остаемся так еще пятнадцать минут, прежде чем приходит время возвращаться домой, чтобы успеть соскучиться. Мы оба смеемся, когда выпрямляемся. Затем меняемся местами, и Адриан везет нас оставшуюся часть пути обратно в поместье моего отца.

В гараже, где мы расстаемся на ночь — я в главный дом, он в коттедж для персонала, который он делил с отцом через сады, — он ловит мою руку и притягивает меня к себе. Я с удовольствием теряю еще десять минут, целуясь с ним у стены гаража, прежде чем мы оба понимаем, что пора уходить.

Я проскакиваю в дом. И даже если мне придется снять кольцо и спрятать его подальше, раз уж я дома, я все равно ухмыляюсь, как идиотка, когда танцую по коридору в сторону кухни. Я прохожу мимо большой открытой двери в библиотеку, когда голос отца нарушает мою задумчивость.

— Селеста.

Я задыхаюсь, останавливаюсь и поворачиваюсь, чтобы увидеть его, сидящего на кресле Честерфилда. Его глаза встречаются с моими и сужаются, пока он стоит, держась одной рукой за кристалл на вершине трости.

— Отец...

— Ты была с ним.