Перемирие, которое, однако, Киллиан, похоже, стремится разорвать с тех пор, как три года назад он сменил своего отца.

Киллиан Килдэр — мой ровесник в làmh dheas dhearg. Что в переводе, если вы не знаете гэльского а я, черт возьми, точно не знаю, означает Красная правая рука, ирландская мафиозная семья, по размеру и размаху схожая с семьей Кросса.

В идеальном мире у нас с Киллианом было бы соглашение, подобное тому, что есть у нас с Альфи.

Ну, нет. В идеальном мире я бы запустил его на гребаное солнце, потому что он социопат с проблемами гнева, тревожным увлечением Макиавелли и черной дырой там, где должен быть любой моральный компас.

Киллиан из тех людей, которые с удовольствием смотрят, как горит мир, потому что им нравится, как пахнет дым.

А это плохо для всех и для бизнеса в том числе.

Но я отвлекся.

Пока что у нас перемирие. Он занимается своими делами, я — своими. И, по крайней мере, уже несколько поколений на улицах между нами не проливается кровь.

Но все может - и изменится в один миг, если он хоть на секунду задумается о том, что собирается вмешаться в мою сделку с Хиггинсом.

— Я говорю тебе это, Адриан...

— Потому что ты хочешь, чтобы я его отпугнул, я знаю. Потому что ваш совет директоров может бояться меня, но, по крайней мере, я — дьявол, которого они знают.

Хиггинс слабо улыбается мне.

— Всегда лучше, чем дьявол, которого ты не знаешь, Адриан.

Разве это не гребаная правда?

Я резко встаю, застегивая пиджак.

— Если я успешно устраню эту... проблему... вы скажете первому заинтересованному лицу, чтобы он шел на хрен.

Хиггинс делает храброе лицо.

— Ну, конечно, Адриан, я с тобой. Я передам это совету директоров...

— Ты засунешь это им в глотку, — тихо прорычал я.

Я протягиваю руку, которую Хиггинс нервно пожимает.

— Ты придешь на ежегодное торжественное собрание инвесторов через несколько недель?

— Заключи эту сделку, Мартин, — прорычал я.

Я поворачиваюсь и выхожу из офиса.

Киллиан Килдэр регулярно нарушает наше перемирие. Его люди постоянно занимаются делами на границах моей территории. Он словно одержим, ждет, когда я или кто-то из моих людей сглупит, всадит в кого-то пулю и начнет войну, которой он так отчаянно хочет.

Дело не только в том, что он жаждет власти и денег, ведь и того, и другого у него предостаточно — хотя и не так много, как у меня. Так почему? Честно говоря, я не знаю, но подозреваю, что это потому, что в глубине души Киллиан просто чертовски ненормальный психопат, который получает удовольствие от насилия даже больше, чем я.

Он один из тех людей, которые живут в нестабильности. Поэтому я твердо решил не уступать, потому что отказ ему в этой нестабильности это самый большой «пошел ты», который я могу ему дать.

Но я также могу похвастаться нашим перемирием. Как я и собираюсь сделать, когда без приглашения подкатываю прямо к входной двери The Weeping Banshee, где Киллиан вершит суд.

Вроде того паба, где я вершу суд.

Боже, как я ненавижу сходство между собой и этим гребаным психопатом.

Как и ожидалось, у входной двери стоят двое здоровяков в черном и смотрят на меня. Когда они понимают, кто я, в их глазах мелькает страх, и они замирают, не зная, что делать.

— Отойдите, — рычу я.

— Мистер Кросс.... — Один из мужчин замешкался. — Он ожидает...

— Если даже нет, то, черт возьми, должен.

Они нервно сглатывают и смотрят друг на друга. Наконец, один из охранников поворачивается и тихо говорит в переговорное устройство на стене. Я слышу лишь невнятный ответ, который не могу разобрать. В конце концов, он кивает и поворачивается обратно.

— Прошу прощения, мистер Кросс.

Он нервно улыбается и поворачивается, чтобы открыть дверь.

— Он ждет вас.

Я закатываю глаза.

Ну конечно, теперь он ждет.

Я вхожу в паб, останавливаюсь в дверях, чтобы дать глазам привыкнуть к тусклой дымке заведения. Мой взгляд останавливается на черно-белой фотографии у дальнего конца бара. На ней мой дед Джереми и дед Киллиана Донован улыбаются, держат кружки и пожимают друг другу руки.

Я тут же думаю о своем отце.

Ему бы чертовски не понравилось, что я здесь. Если честно, он бы возненавидел то, кем я стал. Даже если бы я провел последние четыре года, формируя в себе ту версию себя, которой, я надеюсь, он бы гордился.

Но именно война, которая в конце концов разразилась между Джереми и Донованом, отправила нас с отцом из Лондона в Аскот. В те времена между семьями Кросс и Килдэр происходило крупное кровопролитие. И когда шальная пуля убила мою мать, отец забрал меня из Лондона и никогда не оглядывался назад.

Но смерть моей матери в итоге послужила причиной мира между двумя семьями или, по крайней мере, перемирия. Но мой отец никогда не видел этого. Для него мой дядя Джонатан и мой дед Джереми были орудием ее смерти. И как бы ни старался мой дядя возродить эту связь с моим отцом, этого так и не произошло.

Те дни остались в прошлом. Теперь мы живем в хрупком, непростом перемирии.

Вот только сейчас Киллиан пытается нарушить это перемирие, наступая на мои грабли.

Неразумно.

— Мистер Кросс?

Я поворачиваюсь и киваю охраннику, следуя за ним к задней части бара и вверх по лестнице. В конце коридора мы останавливаемся перед дверью кабинета - как ни странно, не очень похожего на мой, и мужчина стучит, прежде чем повернуть ручку и открыть дверь.

Киллиан сидит за огромным деревянным столом, окутанный ореолом сигаретного дыма. Он усмехается над сигаретой, свисающей с его губ, проводит рукой по своим темным волосам, а его пронзительные зеленые глаза смотрят на меня.

— Адриан Кросс, — мурлычет он, как кот в джунглях, который ищет отверстие или слабое место, чтобы воспользоваться им.

Спойлер: он не найдет ни одного.

Он встает, и мы коротко пожимаем друг другу руки.

— Выпьешь?

— Только если с тобой.

Он подмигивает.

— А Папа Римский — католик?

— Я не связываюсь с религией, Киллиан.

— Ах, да, что ж... к сожалению, я католик, так что тебе придется довериться моему папскому опыту. И на этой ноте...

Он поворачивается и направляется к барной стойке, где наливает нам обоим неприлично большие порции ирландского виски. Он поворачивается, ухмыляясь тому, как поднимается моя бровь при виде предложенного стакана в его руке.

— Хорошо в Дублине, — ухмыляется он.

— Действительно.

Я беру свой стакан, когда он поднимает свой.

— Sláinte, — бормочет он.

— Твое здоровье.

Мы оба делаем по глотку, пока он оседает в кресло за своим столом, ухмыляясь мне.

Ублюдок. Он точно знает, почему я здесь, и наслаждается этим. На самом деле, часть меня задается вопросом, не была ли единственная причина, по которой он обратился к Хиггинсу, — это желание разозлить меня и привести сюда, чтобы я немного поспорил с ним. Как будто ему нужно волнение, чтобы его социопатическое сердце билось.

Если так, то фокус в том, чтобы утолить его недуг как можно быстрее и свалить отсюда, чтобы я мог вернуться к своей жизни.

И решить, что мне делать с Селестой.

Киллиан делает еще один глоток и опускает бокал. Он достает свежую сигарету из серебряного портсигара, засовывает ее между губами и прикуривает с помощью позолоченной Zippo. Он медленно выдыхает, закладывает пальцы за голову и улыбается мне.

Его рубашка расстегнута на воротнике, демонстрируя татуировку на мускулистой груди, которая ползет почти до самой сильной челюсти и смертоносных скул. Его зеленые глаза опасно сверкают на меня.

— Итак, чем я обязан этому визиту, Адриан? Прошла целая вечность.

— Думаю, мы оба знаем, почему я здесь.

— О? — Он усмехается. — Просвети меня.

Черт побери.

Я не хочу сегодня играть в глупые игры с этим гребаным парнем.

— Где ты взял деньги?