За грязными окнами поезда расстилалась сухая, выжженная безжалостным солнцем желтая забайкальская степь. Вдоль нее уныло тянулись бесконечные, ржавые ряды колючей проволоки, перепаханные контрольно-следовые полосы и дощатые вышки скучающих пограничников.

Пограничный переход Маньчжурия — Забайкальск в августе девяносто второго года являл собой фантасмагорическое, сюрреалистическое зрелище. Это были ворота в кипящий котел дикого капитализма. Десятки тысяч ободранных, изможденных и озлобленных «челноков» со всей России, нагруженные гигантскими клетчатыми сумками, с дикими криками штурмовали облезлые таможенные бараки. В раскаленном воздухе густо висели ругань, непроглядная пыль, отборная многоэтажная матерщина, запах дешевого табака и шкварчащей прямо на обочинах жареной свинины.

Но наш спецвагон встречали совершенно иначе. Статус обязывал.

Благодаря железным, литерным документам от Министерства внешнеэкономических связей, которые виртуозно оформила Елена, и непререкаемому финансовому авторитету нашего холдинга, прямо на закрытом перроне нас ждала черная, отполированная представительская «Чайка» торгпредства. Рядом, для страховки, рычал двигателем крытый армейский «УАЗ» с нарядом вооруженных автоматчиков.

Владимир Губанов — для своих просто Губа — одетый в строгий, длинный кожаный плащ и с темными очками-каплями на волевом лице, сошел на раскаленный перрон первым. Он по-волчьи оглядел безумную суету погранперехода с ледяным, безошибочным профессиональным прицелом. За его широкой спиной скромно маячили его быки с тяжелыми кожаными спортивными сумками, в которых отчетливо угадывались укороченные «АКСУ».

— Ну и клоака же здесь, Виктор Сергеевич… Вавилон, — тихо, брезгливо пробасил Губа, смачно сплевывая на гравий. — Тут на каждом квадратном метре мелкие рэкетиры и «помогайки» крутятся, с челноков дань в наглую сшибают. Из Читы блатные приехали поляну делить, из Иркутска… Дать команду моим, чтоб периметр зачистили до машины для профилактики?

— Нас мелкие приграничные рэкетиры не интересуют, Володя. Пусть резвятся в своей песочнице, — с чарующей, снисходительной улыбкой ответил я, небрежно расправляя белоснежные манжеты сорочки. — Нас интересуют настоящие хозяева этой границы по ту сторону проволоки.

Спустя два часа, быстро и без всякого досмотра пройдя через закрытый правительственный VIP-терминал пограничного контроля, мы перешагнули государственную границу. И официально въехали на суверенную территорию Китайской Народной Республики.

Многомиллионный Харбин встретил нас оглушительным, невыносимо ярким и хаотичным контрастом, от которого рябило в глазах.

Старинный русский город, добротно построенный еще нашими инженерами-изыскателями в начале века, казался безнадежно застрявшим в разломе между нищим имперским прошлым и ревущим индустриальным будущим. Облупленные, но всё еще величественные фасады православных соборов и купеческих каменных особняков с роскошной лепниной нелепо тонули в бескрайнем море кричащих неоновых вывесок с красными иероглифами.

По проезжей части двигались бесконечные, звенящие звонками миллионные потоки велосипедистов и потных велорикш. Уличные повара прямо на грязных тротуарах жарили в огромных чанах с кипящим маслом змей, утиные языки и лапшу, наполняя воздух едкими ароматами специй. А вокруг гигантских строительных площадок новых небоскребов муравьиными толпами крутились тысячи рабочих в одинаковых, безликих синих френчах.

Мы с комфортом разместились в элитном правительственном отеле «Янцзы», наглухо закрытом для рядовых иностранных туристов и коммерсантов.

Главная, судьбоносная встреча была назначена на семь часов вечера в закрытом номенклатурном ресторане «Сонхуа», нависшем прямо над мутными водами живописной реки Сунгари.

Нашим визави выступал господин Чжан Вэй — генеральный директор могущественной Государственной корпорации по экспорту и импорту редких металлов провинции Хэйлунцзян. И, что гораздо важнее, он являлся крайне влиятельным чиновником местного провинциального комитета КПК. Человек, в чьих цепких руках находились ключи от всех стратегических складских запасов тантала, германия и кремния Северо-Восточного Китая.

Кабинет ресторана поражал воображение утонченным, давящим азиатским номенклатурным шиком: глухие резные ширмы из драгоценного красного дерева, огромные шелковые панно с вышитыми золотом изображениями императорских драконов, густой, дурманящий аромат дорогого жасминового чая и тихая, медитативная мелодия струнного инструмента эрху, игравшего где-то за портьерой.

За круглым, медленно вращающимся стеклянным столом восседал сам господин Чжан — худой, сухой, как мумия, китаец пятидесяти пяти лет с гладко зачесанными, блестящими от помады седеющими волосами. На нем был застегнутый на все пуговицы безупречный темно-серый костюм-френч. Его холодные, въедливые и абсолютно сканирующие карие глаза за строгой роговой оправой очков разглядывали нас с тонким, еле уловимым, но совершенно отчетливым чувством азиатского превосходства хозяина положения.

Рядом с ним, словно тени, восседали двое моложавых помощников с открытыми блокнотами и личный переводчик — бойкий бывший выпускник МГУ по имени Ли, одетый в дешевый европейский костюм.

Мы расположились напротив, демонстрируя класс. Я — в своем безупречном итальянском костюме, излучая спокойствие монолита. Елена Романова — в элегантном светлом шелковом платье, подчеркивавшем ее аристократичную фарфоровую кожу и европейскую стать. И Губа, грузно восседавший за моей спиной как пугающее воплощение незыблемой сибирской силы, не сводящий хищных глаз с охраны китайца.

Молчаливые миниатюрные официантки в национальных облегающих халатах ципао неслышно подали первые деликатесные блюда: классическую запеченную до хруста утку по-пекински, утиные языки в густом соевом соусе, обжигающий суп из настоящих ласточкиных гнезд и запечатанный сургучом глиняный кувшин с легендарной китайской водкой «Маотай» шестидесятиградусной крепости.

Господин Чжан церемонно поднял маленькую фарфоровую пиалу, слегка, обозначив протокольное уважение, поклонился и заговорил через переводчика. Голос его звучал ровно, размеренно, с чисто чиновничьей выверенностью:

— Мы рады приветствовать глубокоуважаемого господина Крылова и его прекрасную спутницу в славном Харбине. В Китае есть старая мудрость: «Гость, пришедший издалека, приносит с собой ветры больших перемен». Мы прекрасно знаем из партийных донесений, что ваш завод «ТехМаш» в Сибири сейчас проявляет большую, агрессивную коммерческую активность. Но Китай — это Великое Государство. У нас есть свои жесткие законы, пятилетний государственный план и принципы, которые мы не нарушаем. Нам не интересны мелкие спекуляции.

— Я искренне рад приветствовать мудрого господина Чжана на его родной земле, — абсолютно спокойно, глядя ему прямо в глаза, ответил я на безупречном английском языке, даже не дожидаясь суетливого перевода Ли. Чжан чуть приподнял бровь, оценив мой чистый, без малейшего акцента оксфордский выговор. — В России говорят: «Умный сосед всегда ищет взаимную выгоду за общим столом, а глупый — всю жизнь гордо смотрит на забор». Мы пришли сюда не как просители с протянутой рукой, господин Чжан. Мы пришли выстроить широкий, стальной мост между нашей передовой сибирской промышленностью и вашими колоссальными ресурсами.

Китаец тонко, почти змеино улыбнулся одними губами, пригубив горячую, обжигающую водку «Маотай»:

— Взаимную выгоду, господин Крылов? Охотно верю. Но давайте будем прагматичны и откровенны за этим дружеским столом. Ваша великая страна, Советский Союз, бесславно распалась. У вас в России бушует гиперинфляция, ваши рубли превратились в сухую, грязную бумагу, огромные заводы останавливаются каждый день. Наши же государственные металлургические комбинаты производят лучший тантал и германий для всего мира. Американские и европейские компании готовы неофициально платить нам чистыми, звонкими долларами США. Что может реально предложить нам сибирский завод, у которого нет валюты? Обесцененные векселя?