— Мы официально оформляем «ТехМаш» по системе Акционерного общества закрытого типа (АОЗТ) трудового коллектива, — произнесла Елена, глядя на меня с глубоким, чувственным уважением и гордостью. — Пятьдесят один процент — контрольный пакет акций — легально выкупается рабочими и служащими завода за счет нашего специального заводского премиального фонда. Никаких ваучеров. Тридцать процентов голосующих акций остаются в личном, неделимом управлении генеральной дирекции — то есть у вас, Виктор. А оставшиеся девятнадцать — справедливо распределяются между учеными КБ профессора Штейна и фондом технологического развития области. Мы полностью независимы.

Я еще раз внимательно перечитал сухие строки документа. Это была полная, безоговорочная, абсолютная корпоративная победа.

Вместо столичных стервятников, рейдеров и будущих чековых мошенников, контрольный пакет акций гигантского, сверхприбыльного оборонного предприятия легально, по закону полностью переходил в руки самого трудового коллектива и моей дирекции! «ТехМаш» становился неприступной, вооруженной частной коммерческой крепостью, наглухо закрытой от любых внешних посягательств и захватов.

— Елена… — я медленно поднялся из-за стола, обошел его, подошел к ней, бережно взял ее прохладные ладони в свои руки и заглянул в ее бездонные глаза. — Вы совершили для нас настоящее бюрократическое чудо.

— Это не чудо, Виктор. В политике чудес не бывает, — тихо, проникновенно ответила Романова, поднимая на меня свой взгляд. — Это просто моя личная, самая надежная инвестиция в будущее. В сильного мужчину, который умеет делать это будущее своими руками, а не ждать подачек от государства.

Я слегка наклонился, притянул ее к себе и коснулся ее губ долгим, невероятно глубоким и страстным поцелуем победителя. Елена нежно, с отдачей ответила на поцелуй, мягко положив ладони на плечи моего темно-графитового пиджака.

Теплый, праздничный вечер пятницы золотым светом опускался на Новосибирск.

На огромном заводском стадионе «ТехМаша» из концертных колонок гремела музыка. Три тысячи рабочих первой и второй смен вместе со своими семьями, женами и детьми до отказа заполнили деревянные трибуны. В воздухе витал вкусный, мирный запах жареных шашлыков, повсюду гремел счастливый смех, свист и аплодисменты. Люди праздновали жизнь. Завод гулял на свои.

На красной беговой дорожке прямо перед трибунами, перевязанные подарочными лентами, стояли семь новеньких, сверкающих в лучах прожекторов бежевых и темно-синих экспортных автомобилей ВАЗ-2107. Главный приз эпохи.

Я стоял на импровизированной, украшенной кумачом трибуне у микрофона в своем безупречном финском костюме. Рядом со мной, плечом к плечу, стояли моя ослепительная Елена Романова, верный Потапов, сияющий Штейн и монументальный Степанчук в чистой белой рубашке. Моя команда. Моя армия.

— Товарищи заводчане! — мой глубокий, уверенный баритон многократным эхом гремел из мощных концертных колонок на весь гудящий стадион, заставляя трибуны затихнуть. — Сегодня мы подводим итоги нашего первого, самого тяжелого месяца работы нового, конверсионного производства! Месяц назад нас хотели закрыть, обанкротить и выкинуть на улицу. Но мы выстояли! Мы доказали всей стране, что завод «ТехМаш» — живет, работает на полной мощности и побеждает! Мы стали первыми!

Стадион взревел оглушительными, искренними, ликующими овациями! Мужики вставали с мест и бросали кепки в воздух.

— По совместному решению генеральной дирекции и профкома, — продолжал я, дождавшись тишины, — первые ключи от экспортных автомобилей сегодня торжественно вручаются лучшим, самым преданным людям нашего завода! Тем, кто спал в цехах и дал норму! Бригадиру третьего цеха Захару Степанчуку за рекордную сборку! Главным наладчикам второй линии! И нашему гениальному разработчику — профессору Штейну!

Гигант Степанчук, не стесняясь вытирая скупые мужские слезы со своего сурового, обветренного, измазанного мазутом лица, тяжело вышел к трибуне под рев толпы. Огромная, как лопата, ладонь бригадира заметно дрожала, когда он благоговейно принимал из моих рук заветную, звенящую связку ключей с фирменным брелоком от машины, о которой мечтал всю жизнь.

— Виктор Сергеевич… Батя… — сбиваясь, заговорил Степанчук в микрофон, громко, взволнованно сопя на весь стадион. — Мужики просили вам лично передать… Вы — наш настоящий директор. И если кто-то из Москвы, из министерств или из бандюков попробует на наш завод свои грязные руки наложить — мы за вас всем заводом, всеми цехами с арматурой встанем! Насмерть! До последнего станка не сдадим! Порвем любого!

— Спасибо, Захар. Я знаю, — я крепко, по-мужски обнял бригадира-великана за широкие плечи. И посмотрел на притихший стадион. — Но воевать на баррикадах нам больше не придется, мужики! Потому что с сегодняшнего дня, по закону, завод «ТехМаш» принадлежит исключительно нам! Каждому рабочему у станка, каждому инженеру в КБ и кассиру! Это наша собственность! Мы — акционеры!

Стадион буквально, физически взорвался ревом трех тысяч глоток. Люди кричали от счастья, обнимались, а в вечернее сибирское небо над футбольным полем с шипением взлетели и рассыпались искрами праздничные салютные ракеты!

Я стоял у самого края деревянной трибуны, крепко, надежно держа за руку Елену Романову.

За моей спиной монолитно гудел и переливался тысячами огней обновленный, спасенный завод-гигант. Мы блестяще выдержали первый налет матерых столичных рейдеров, сохранили сложнейшее производство, легально отдали предприятие коллективу, обезопасив тылы, и сделали свой первый миллион чистой прибыли. Мы стали силой.

Впереди неумолимо маячил черный август 1991 года — танки в Москве, рушащийся ГКЧП, жуткий политический шторм и великий, болезненный слом эпох. Но я смотрел в это пугающее многих будущее с хищной улыбкой. Ибо я уже знал правила этой игры.

Хмурое, душное утро девятнадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года началось для Новосибирска не с привычного, бодрого гула заводских цехов и не с треска междугородней телефонной связи.

Оно началось с гробовой, липкой, всеобъемлющей тишины, в которой из маленького портативного приемника «Альпинист», стоящего на столике побледневшей Лидочки, доносились бесконечные, гипнотические аккорды из балета «Лебединое озеро». Плавная, заунывная музыка Чайковского без комментариев дикторов звучала из всех трех программ Всесоюзного радио, наводя на каждого взрослого советского человека смутный, генетический, животный ужас. Система рушилась.

Когда ровно в восемь утра моя черная служебная «Волга» подкатила к центральному заводоуправлению «ТехМаша», на огромной площади царило настоящее оцепенение.

Рабочие первой смены, обычно шумные и веселые, сбились в плотные, напряженные кучки перед проходной. Мужики не спешили проходить через вертушки в цеха. Они хмуро, жадно курили, комкали в руках пустые пачки и молча переглядывались. В душном августовском воздухе физически висело ощущение надвигающейся колоссальной, кровавой катастрофы.

В моей просторной приемной атмосфера напоминала подготовку к панихиде.

Лидочка сидела за своим рабочим столом, отрешенно глядя в стену и прижав тонкие дрожащие пальчики к губам. Глаза у секретарши были красными от подступающих слез. Рядом с ней на кожаной кушетке тяжело дышал, сжимая в кулаке таблетку валидола, главный инженер Потапов. А мой некогда борзый зам по снабжению Шевцов вообще забился в самый темный угол, судорожно листая какие-то старые министерские инструкции по ГО. В руках бывший расхититель тискал коробок спичек — видать, на полном серьезе готовился жечь личные архивные папки и накладные в железном ведре.

— Виктор Сергеевич… Батюшки святы… — тоненько пискнула Лидочка, едва я переступил порог приемной. — В Москве… В Москве настоящие танки на улицах! По телевизору сейчас диктор выступал… Чрезвычайное положение ввели по всей стране! Военные и КГБ власть забрали, какой-то ГКЧП образовали! Горбачев болен! Война будет!