Май девяносто второго года выплеснулся на Новосибирск буйным, дурманящим цветением черемухи и сирени. Теплый весенний ветер окончательно прогнал остатки зимней серости, а над изумрудными верхушками вековых сосен Академгородка застыло прозрачное, бездонное синее небо. Город оживал, сбрасывая с себя оцепенение шоковой терапии.

Но внутри Седьмого цеха «ТехМаша» сейчас правила совершенно иная стихия.

Здесь царила стерильная, почти космическая чистота, недоступная пониманию большинства советских заводов. Мерно гудели ламинарные шкафы, тихо шелестели фильтры сверхтонкой очистки воздуха, отбрасывали блики белые кафельные стены и яркий, хирургически-бестеневой свет. Инженеры передвигались по залу в специальных белоснежных антистатических комбинезонах, бахилах и масках. Со стороны это напоминало элитную операционную бригаду, готовящуюся к пересадке сердца.

Я стоял за толстым кварцевым стеклом операторской комнаты, неторопливо потягивая крепкий черный кофе из тонкой фарфоровой чашки. На мне сидел безупречный темно-синий пиджак из легкой итальянской шерсти и идеально отглаженная сорочка с шелковым вишневым галстуком. Моя броня в этом стерильном мире технологий.

Рядом со мной, по ту сторону стекла, суетился профессор Аркадий Лазаревич Штейн.

Пожилой ученый в глухом защитном халате выглядел сейчас счастливым до безумия. С помощью стальных роботизированных манипуляторов из чрева ростовой вакуумной установки медленно, миллиметр за миллиметром, выдвигался ослепительно блестящий, с ровными зеркальными гранями тяжелый цилиндр.

— Посмотрите, Виктор Сергеевич! — голос Штейна в переговорном динамике подрагивал от настоящего мальчишеского восторга. — Вы только посмотрите на этого красавца! Чистота кристалла — девять девяток после запятой! Монокристаллический кремний с уникальной, идеальной кристаллической решеткой. Ни у американцев на предприятиях в их хваленой Кремниевой долине, ни у японцев из «Toshiba» прямо сейчас нет такой стабильной системы индукционного выращивания!

— Это означает, Аркадий Лазаревич, — с легкой, предвкушающей улыбкой уточнил я, делая глоток кофе, — что мы можем самостоятельно делать чипы любого уровня сложности?

— Мы можем делать топологию с разрешением в полтора микрона! — профессор через стекло вытер лоб тыльной стороной перчатки, тяжело дыша. — Наша новая плата управления для импульсных блоков и микроконтроллеров будет в четыре раза меньше лучших европейских аналогов! Вы понимаете? Это же настоящий технологический прорыв. Для нас, для завода, для всей страны!

Я удовлетворенно кивнул и выдохнул сизую струйку дыма от «Кэмел» прямо в мощную вытяжку операторской, внимательно рассматривая сверкающий кремниевый слиток.

В моей прошлой жизни опытного реструктуризатора из двухтысячных годов микроэлектроника заслуженно считалась «новой нефтью». Тот, кто владел суверенной технологией выращивания сверхчистых кристаллов и их литографией, контролировал мировой рынок — от автомобильных блоков управления до орбитальной космической связи.

Но именно в этот триумфальный момент моя до предела натренированная интуиция корпоративного хищника заставила обратить внимание на одну мелкую, едва уловимую, но фатальную деталь.

Возле стойки с контрольно-измерительной аппаратурой, в слепой зоне для Штейна, суетился молодой инженер Вадим Щукин. Парень двадцати пяти лет, исключительно талантливый выпускник НГУ, которого профессор три месяца назад с гордостью взял в свою элитную команду конструкторского бюро.

Сейчас Щукин заметно нервничал. Он переминался с ноги на ногу, постоянно бросая косые, вороватые взгляды то на технологический журнал режимов выращивания, то на свои наручные часы «Монтана». Его пальцы в тонких резиновых перчатках чуть заметно дрожали, когда он торопливо вставлял в дисковод отладочного стенда стандартную трехдюймовую дискету, копируя данные.

— Аркадий Лазаревич, — ровно произнес я, опершись на стальной поручень перед стеклом. — А кто у вас отвечает за архив температурных режимов и формулу легирования расплава?

— Так Вадим и отвечает, — беззаботно отозвался Штейн, проходя через воздушный шлюз из чистой зоны ко мне в операторскую. Он стянул маску, счастливо улыбаясь. — Перспективный парень, головастый, схватывает на лету. Правда, в последнее время какой-то рассеянный стал… Вчера вот после смены в лаборатории задержался на два часа. Сказал, что тестовые таблицы энтропии перепроверяет.

— После смены, говорите? Похвальное рвение, — я чуть прищурился, аккуратно выбивая пепел в массивную хрустальную пепельницу. — Интересно. Очень интересно.

Спустя два часа в моем кабинете на втором этаже заводоуправления царила суровая, почти фронтовая закрытость. Двери были наглухо заперты, телефоны отключены.

За длинным полированным столом совещаний восседали вице-президент по правовым вопросам Елена Станиславовна Романова и начальник службы безопасности, хмурый майор Петрович.

— По вашему срочному поручению, Виктор Сергеевич, — Петрович деловито разложил на столе пухлый оперативный рапорт с десятком черно-белых фотографий. — Мы за этим Щукиным плотно наблюдали последние три дня. Парень явно живет не по средствам рядового инженера, даже с нашими высокими заводскими премиями. На прошлой неделе на Гусинобродском рынке купил с рук импортную кожаную куртку за восемьдесят тысяч рублей, а мадам своей золотое кольцо с бирюзой поднес. Гуляет широко. А вчера вечером у ресторана гостиницы «Сибирь» встречался с весьма интересным иностранцем.

Елена Романова подхватила верхний снимок, внимательно рассматривая его через элегантные очки в тонкой золотой оправе:

— Иностранец официально зарегистрирован в гостинице «Сибирь». Проживает по панамскому паспорту как гражданин Маартен Ван Хаутен. Однако по базам он проходит как топ-менеджер и доверенный представитель голландско-германского концерна «EuroTech Eindhoven». Концерн серьезный, занимается поставками технологического оборудования для микроэлектроники по всей Европе и тесно сотрудничает с их оборонкой.

— Голландцы, значит… — я мягко опустился в свое кожаное кресло, перекатывая в пальцах зажигалку. Металл приятно холодил кожу. — Наш сверхчистый сибирский кремний не дает покоя европейским акулам. Они прекрасно понимают: если «ТехМаш» самостоятельно выйдет на азиатский и российский рынки с новыми чипами, их жирные европейские контракты взлетят на воздух. Запахло миллиардами.

— Виктор, — Елена строгим, профессиональным жестом поправила лацкан своего темно-василькового пиджака. — Налицо стопроцентная уголовная статья за промышленный шпионаж, измену родине и разглашение коммерческой тайны в особо крупных размерах. Мы можем неофициально привлечь знакомых из РУБОПа и взять Щукина с поличным при передаче данных прямо сегодня вечером.

— Взять мелкую, испуганную шестеренку с поличным и банально сдать милиции, Елена? — я одарил ее своей самой хищной, озорной и расчетливой улыбкой, от которой у моих конкурентов обычно стыла кровь. — Это слишком скучно и совершенно убыточно. Мы потеряем массу драгоценного времени на допросы, поднимем ненужный шум в прессе, а хитрые голландцы просто открестятся от своего провалившегося агента. Залягут на дно и через полгода найдут другого.

— И что вы предлагаете, Виктор Сергеевич? Высшую меру в подвале? — мрачно прищурился майор Петрович, поглаживая кобуру.

— Я предлагаю превратить этот местечковый кремниевый шпионаж в грандиозный, красивый всеевропейский шантаж! — отчеканил я, поднимаясь из-за стола. Глаза мои горели ледяным азартом. — Мы подложим нашим голландским «партнерам» такой высокотехнологичный «троянский конь», после которого они приползут в Новосибирск на коленях. И сами, добровольно привезут нам то, что мы сейчас не можем купить легально ни за какие деньги в мире!

Ночь с четверга на пятницу. На часах — два ноль-ноль.

Седьмой цех «ТехМаша» тонул в глубокой, призрачной полутьме. Оборудование спало. Лишь над рабочим столом в изолированном кабинете профессора Штейна тускло горела одинокая настольная лампа под зеленым стеклянным абажуром.