Елена смотрела на меня своими глубокими серо-зелеными глазами, в которых плескалась безграничная профессиональная гордость и та особенная, теплая женская нежность, ради которой стоило сворачивать горы.

— Вы гений, Виктор, — прошептала она, накрывая мою ладонь своей. — Вы взяли титановую коробку профессора Штейна и одним ударом превратили ее в настоящую энергетическую Империю.

— За наш новый топливный союз, коллеги! — улыбнулся я, мелодично соприкасаясь с ее хрустальным бокалом. Звон стекла потонул в ровном гуле турбин.

За иллюминатором самолета медленно катилось к закату сибирское весеннее солнце. Оно заливало бескрайнюю тайгу, извилистые реки и далекие вышки буровых густым, расплавленным золотом. Этот мир стремительно менялся, и теперь я точно знал, что мы будем теми, кто напишет его новые правила.

Май девяносто третьего года выдался во Франкфурте-на-Майне не по-весеннему душным и жарким. Над зеркальными небоскребами банковского центра Германии, словно над раскаленной сковородкой, стояло ослепительное солнце. А в гигантском выставочном комплексе «Messe Frankfurt» кипела, гудела и переливалась неоном главная технологическая ярмарка планеты — знаменитая «CeBIT-93».

Здесь выставлялись все небожители мировой индустрии: «IBM», «Siemens», «Commodore», «Olivetti» и «Toshiba». Огромные многоярусные павильоны сияли тысячами галогеновых софитов, накрахмаленные стендисты в безупречных смокингах раздавали глянцевые проспекты, а между стендами, источая ароматы дорогих парфюмов, неспешно проплывали миллионеры, инвесторы и обозреватели ведущих мировых изданий.

Приглашение сибирского холдинга «ТехМаш» на эту ярмарку тщеславия стало настоящим громом среди ясного неба для европейского истеблишмента. Наш недавний оглушительный успех с микроконтроллерами, выкупленными из-под носа у голландцев литографами и прямыми поставками чипов в Китай наделал слишком много шума. В Европе больше не могли делать вид, будто сибирской микроэлектроники не существует в природе. Им пришлось, скрепя сердце, выслать официальную квоту.

Я шел по главному атриуму комплекса уверенным, размашистым и пружинистым шагом.

На мне был идеальный тёмно-серый трехпредметный костюм от миланских закройщиков, сидевший как вторая кожа, белоснежная сорочка из тончайшего египетского хлопка и глухой вишневый галстук. В правой руке я играючи крутил легкий кожаный портфель, а в глазах горела несокрушимая, озорная уверенность хищника, который приехал в чужой лес не просить разрешения, а забирать свое.

Рядом со мной грациозно шагала вице-президент по правовым вопросам Елена Станиславовна Романова. В строгом белом костюме от «Chanel» с зауженной юбкой и элегантной шляпке с тонкой вуалью она выглядела настолько ослепительно, что даже чопорные немецкие банкиры и суровые инженеры невольно сворачивали шеи ей вслед.

Замыкали нашу делегацию профессор Аркадий Лазаревич Штейн, судорожно, словно ядерный чемоданчик, прижимавший к груди серебристый кейс с образцами наших плат, и зам по снабжению Николай Петрович Шевцов. Последний крутил головой во все стороны с паническим восторгом провинциала, впервые попавшего в Лас-Вегас.

— Виктор Сергеевич, матерь божья… — тихо шептал Шевцов, ожесточенно вытирая пот со лба платком. — Вы только посмотрите на эти масштабы! Тут же один стенд «Siemens» стоит как весь наш первый сборочный цех со станками! А у «IBM» вообще два этажа из стекла выстроено, и шампанское рекой! Как мы с ними конкурировать-то будем⁈ Задавят же авторитетом!

— Николай Петрович, дышите ровнее и успокойтесь, — с лёгкой, неотразимой улыбкой ответил я, на ходу прикуривая сигарету «Кэмел». — Запомните правило: масштаб стенда в бизнесе часто прямо пропорционален объему пустоты и неликвида внутри. У них здесь много неона, болтовни и глянца. А у нас — лучшая элементная база в Евразии и реальная устойчивость к любым промышленным нагрузкам. Железо всегда бьет глянец.

— И тем не менее, немецкие организаторы смотрят на нас как на дикарей из тайги, — заметила Елена, изящно поправляя лайковую перчатку. — Утром по закрытым каналам из нашего торгпредства пришла информация: гамбургский союз электротехники готовит нам очень холодный, если не сказать ледяной, прием. Хотят показательно унизить.

— Пусть готовят, Леночка, — озорно прищурился я, выпуская струю сизого дыма. — Сибирякам к холоду не привыкать. А вот европейским господам сегодня придется очень сильно вспотеть.

Спланированная пакость от европейских организаторов выставки не заставила себя долго ждать. Хваленый немецкий порядок обернулся банальной мелочной мстительностью испуганных монополистов.

Когда мы, прошагав весь выставочный комплекс насквозь, наконец добрались до выделенной нам локации, даже сдержанный интеллигент Штейн ахнул от возмущения и едва не выронил портфель.

Вместо центрального павильона микроэлектроники, где нам изначально, по контракту, обещали место, стенд «ТехМаша» запихнули в четырнадцатый, самый дальний, темный и сырой ангар. Нас разместили в глухом аппендиксе — ровно между погрузочной рампой, где рычали дизелем фуры, и блоком служебных туалетов!

Здесь не было ни красивых неоновых софитов, ни ковровых дорожек. Одинокий обшарпанный стол из ДСП, заляпанный кофе, два шатких стула и тусклая, мерцающая лампочка под бетонным потолком.

— Это же неприкрытый снобизм! — всплеснул руками профессор. — Тут же ни один солидный байер за три дня не пройдет! Здесь только грузчики хот-доги едят да уборщики курят! Нас просто вычеркнули из ярмарки!

— Не просто снобизм, Аркадий Лазаревич. Это скоординированная информационная блокада, — ледяным тоном добавила Елена, доставая из сумочки свежий номер влиятельной немецкой финансовой газеты «Handelsblatt». — Посмотрите, что о нас написали в утреннем выпуске. Раздавали бесплатно на всех входах.

На первой полосе красовался разгромный, карикатурный пасквиль под кричащим заголовком: «Советский металлолом на CeBIT: Зачем Сибирь везет во Франкфурт технику каменного века?».

В статье с ехидством утверждалось, что продукция «ТехМаша» якобы кустарно собрана из некондиционных азиатских деталей, не соответствует ни одному стандарту ISO, угрожает пожарной безопасности и является дешевой, опасной подделкой устаревших западных архитектур.

— Грубый заказной материал. Оплачено пиар-отделом «Siemens» и американским дистрибьютором «Commodore», — отчеканил я, быстро пробежав глазами по тексту. Скомкал газету и с лёгким смешком небрежно зашвырнул ее в мусорную корзину. — Значит, я был прав. Они напуганы до колик. Они прекрасно посчитали, что если наш сибирский ПК и контроллеры выйдут на европейский рынок по нашей себестоимости, их баснословные монопольные маржи рухнут в течение квартала.

В этот момент к нашему убогому столику, в сопровождении двух охранников, неспешно подошел холеный, высокий немец лет пятидесяти в безупречном костюме и в очках с тонкой золотой оправой. Это был герр Гюнтер фон Штраусс — главный распорядитель выставочного комитета и по совместительству член совета директоров немецкого электротехнического союза.

— О, гутен таг, господа из Русланд! — с наигранной, ледяной вежливостью произнес немец через своего личного переводчика, растягивая слова. — Искренне сожалею, что ваш стенд находится в этой… специфической зоне. Но центральные павильоны предназначены исключительно для проверенных, высокотехнологичных брендов с мировой репутацией. Мы не могли рисковать имиджем выставки. Надеюсь, вам комфортно у грузовой рампы? Воздух здесь свежий.

Шевцов побагровел и сжал кулаки, готовый броситься в драку, а профессор Штейн густо покраснел от унижения.

Я мягко, но властно отодвинул замов назад.

— Нам комфортно в любой точке планеты, герр Штраусс, где работает сибирская мысль, — ровным, бархатным баритоном произнес я. Я сделал плавный шаг к немцу, вторгшись в его личное пространство, и посмотрел ему прямо в глаза с ледяным прищуром. — Но вы только что совершили самую большую и глупую ошибку в вашей карьере. Вы думали трусливо задвинуть нас в темный угол, а вместо этого своими же руками создали идеальную сцену для вашего собственного публичного позора.