Спустя десять минут мы стояли абсолютно одни на просторной, плоской, расчищенной от снега крыше главного высотного корпуса заводоуправления «ТехМаша».

Морозный, кристально чистый сибирский воздух под минус сорок мгновенно, как ледяной душ, бодрил после душного, пропитанного духами и алкоголем ресторанного зала. Над заснеженным вдали черным сосновым бором и затянутым тихой, уютной печной дымкой миллионным Новосибирском висела бездонная, прозрачная зимняя ночь, густо усыпанная яркими, колючими сибирскими звездами.

Внизу, насколько хватало глаз, до самого горизонта простиралась гигантская, пульсирующая жизнью и светившаяся десятками тысяч промышленных огней территория нашей личной Империи.

Мерно, как улей, гудели гигантские сборочные цеха «ТехМаша». Вдалеке ровно поднимался густой белый пар над очистными трубами Химкомбината. Левее багровым заревом сверкали сполохи мартеновских электропечей нашей «СибСтали». А прямо под нами, на центральной заводской площади у наряженной гигантской ели, тысячи счастливых, свободных рабочих и их семей продолжали искренне праздновать Новый Год, с хохотом запуская в темное небо шипящие цветные ракеты китайских фейерверков.

Я стоял у самого края обледенелого бетонного парапета в расстегнутом черном кашемировом пальто с дорогим каракулевым воротником. Не чувствуя холода, я с наслаждением затягивался сигаретой «Кэмел» и держал в руке тонкий хрустальный бокал с играющим золотыми пузырьками французским шампанским «Вдова Клико».

Елена Романова плавно, бесшумно подошла ко мне со спины. Она нежно опустила руки на мои широкие плечи и прижалась своей горячей щекой к моей спине, уютно укрываясь под полами моего широкого пальто от пронизывающего морозного ветра. От нее восхитительно пахло морозом и сладкими духами.

— О чем ты сейчас думаешь, мой Император? — тихо, с интимной, нежной и очень глубокой любовью шепнула она, завороженно глядя на засыпающий мегаполис, который мы покорили.

— Я думаю о том, Леночка, — с легкой, удовлетворенной и хищной улыбкой ответил я. Повернувшись к ней, я по-хозяйски обнял ее за стройную талию, прижимая к себе. — О том, что этот тяжелейший дебютный год мы с тобой отыграли с абсолютным, безупречным гроссмейстерским триумфом. Партия сыграна всухую.

— Вы безжалостно разгромили бандитов, поглотили спесивых «красных директоров», играючи обвели вокруг пальца алчных столичных рейдеров и европейских шпионов, — с искренним восхищением тихо перечисляла Елена, поднимая на меня свои бездонные, невероятно красивые серо-зеленые глаза. В них отражались звезды. — Вы за один год забрали под свой полный контроль всю тяжелую промышленность, логистику и микроэлектронику Сибири. Вам нет равных. Что дальше?

— Это был всего лишь первый, разминочный этап, милая. Подготовка плацдарма, — с лёгким, озорным и предвкушающим прищуром хищника ответил я, глядя в бесконечное звездное небо. — На дворе поздний вечер тридцать первого декабря девяносто второго года. Впереди нас ждет девяносто третий год. Кровавые, сложнейшие политические битвы в Москве за передел страны. Масштабный выход наших персональных компьютеров и процессоров на европейские и азиатские рынки. Схватка с транснациональными корпорациями. И постройка настоящей, непобедимой мировой Корпорации! Ставки вырастут в сто раз.

— И вы готовы к этой новой, страшной мировой войне, Виктор? — чуть с замиранием сердца спросила Елена, еще крепче прижимаясь к моей груди.

— Я готов к любой войне, Лена, — я тихо, искренне, раскатисто расхохотался, бросая окурок в снег и выдыхая сизый дымок в морозный воздух. — Потому что за моей спиной стоит этот исполинский завод, эти преданные вооруженные люди. И ты. А мы с вами уже научились побеждать по своим собственным правилам! И горе тому, кто попытается эти правила нарушить.

В этот самый момент над заснеженной сибирской столицей гулко, торжественно ударили тяжелые куранты радиоэфира, знаменуя окончательный, бесповоротный уход старого времени и наступление первого января тысяча девятьсот девяносто третьего года.

Со стороны нашего заводского стадиона один за другим, с оглушительным, радостным пушечным рокотом взлетели сотни мощных праздничных салютных ракет. Они с треском рассыпались под самыми звездами гигантскими багрово-золотыми, пылающими снопами огней, ослепительно освещая наши лица светом триумфа!

Я решительно повернулся к Елене, властно притянул ее к себе, и наши губы слились в долгом, глубоком, обжигающем и страстном поцелуе под непрерывный, гордый, мощный индустриальный гимн гудящих внизу заводских цехов.

— С Новым годом, Елена Станиславовна! С Новым годом нашей Новой Великой Эры! — прошептал я.

— С Новым годом, мой Директор… — с чарующей, покорной и счастливой улыбкой ответила она, не открывая глаз.

Я поднял хрустальный бокал, салютуя небу. Сделал долгий глоток обжигающе-ледяного искристого вина и смело, с предвкушением матерого волка взглянул во вспыхнувший салютами, распахивающийся перед нами сибирский горизонт.

Февраль девяносто третьего года обрушился на Сибирь искристым, до рези в глазах морозным солнцем и звонким, как битое стекло, снегом. На улицах Новосибирска сугробы вырастали выше человеческого роста, скрывая под собой серую хтонь переходной эпохи, но внутри исполинского выставочного комплекса «Сибирская Ярмарка» на Красном проспекте царил настоящий тропический градус. Здесь кипел азарт больших, шальных денег.

Открывалась первая Международная промышленно-технологическая выставка «Сибирь-93».

Столичные и заграничные дельцы пожаловали в заснеженную провинцию с привычным чувством белых колонизаторов, приехавших менять стеклянные бусы на золото туземцев. В центральном пролёте павильона раскинулись помпезные, кричащие глянцем стенды московских дистрибьюторов американских гигантов — «IBM» и «Motorola». Накрахмаленные столичные мальчики-менеджеры в мешковатых, но дорогих импортных костюмах с пренебрежительными ухмылками демонстрировали публике «чудеса западной мысли». За угловатые системные блоки «IBM PC/AT 286» — технику, которая на Западе уже начала переходить в разряд морально устаревшей, — они без зазрения совести ломили сумасшедшие пять миллионов рублей. А за громоздкие, размером с хороший силикатный кирпич, рации «Motorola» требовали исключительно чистую валюту.

Но их расчет на провинциальный пиетет с треском провалился. У подножия главного подиума выставочного зала, где располагалась наша экспозиция, собралась такая плотная толпа, что дежурным нарядам милиции приходилось сдерживать напор крепкими плечами, чтобы людей не выдавили на витрины.

Там, в самом центре, под холодным сиянием галогеновых софитов раскинулся стенд Промышленного Холдинга «ТехМаш».

На белоснежных полированных столешницах покоились первенцы нашей новой технологической линейки, и выглядели они так, словно прибыли из следующего десятилетия. Персональный компьютер «ТехМаш-ПК1» щеголял изящным, непривычно строгим черным матовом корпусом и цветным монитором высокой четкости. Рядом лежала наша абсолютная гордость — портативный радиотелефон «ТехМаш-Связь». Легкая, удобно ложащаяся в ладонь трубка с задвижной антенной, ударопрочным пластиком и контрастным жидкокристаллическим дисплеем. Внутри билось сердце на базе наших собственных процессоров, доведенных до ума в КБ Штейна.

Я стоял у подиума, чувствуя себя дирижером этого коммерческого оркестра. На мне был безупречный темно-синий двубортный пиджак из тончайшей миланской шерсти, ослепительно-белая сорочка и шелковый галстук цвета спелой вишни. Никаких малиновых пиджаков и пудовых золотых цепей — только холодный стиль человека, который пришел забирать этот рынок всерьез и надолго.

За моей спиной бесперебойно крутилась презентационная программа: пока московские «двойки» со скрипом грузили текстовые редакторы, сибирский ПК в реальном времени, без единого «тормоза», просчитывал сложнейшие бухгалтерские матрицы и плавно крутил цветную графику. А портативная рация уверенно держала чистый, стереофонический радиоэфир через ретранслятор на крыше ярмарки, играючи пробивая толстые железобетонные перекрытия.