— Вы забрали себе все брокерские места Вольфсона на бирже, Виктор, — негромко произнесла она. — Я утром провела бумаги через реестр. Теперь «ТехМаш» неофициально контролирует львиную долю всей сырьевой торговли Сибири. У нас в руках невероятный ресурс. Мы монополисты.

— Это только начало, Лена, — я слегка сжал её прохладные пальцы под столом, заставив девушку чуть заметно порозоветь. — Мы только-только вышли на стартовую позицию. На дворе конец ноября девяносто первого года. Выпьем за наш успех, пока есть время.

Я отставил недопитый бокал, поднялся из-за стола и подошел к огромному панорамному окну. Щелкнула зажигалка, я закурил «Кэмел».

За стеклом простирался заснеженный, величественный Новосибирск, застывший на пороге исторической катастрофы. А внизу, под моими окнами, переливаясь тысячами прожекторов и лязгая металлом, на полную мощность гудел наш непотопляемый броненосец — завод «ТехМаш». Моя крепость. Мой плацдарм.

— До официального распада Советского Союза остаются считанные недели, господа, — жестко, чеканя каждое слово, произнес я в тишину кабинета. — Привычный мир скоро рухнет. Впереди девяносто второй год. Нас ждет гайдаровская шоковая терапия, либерализация цен, гиперинфляция, ваучерная приватизация имени товарища Чубайса и выход на дикие международные рынки. Страну будет штормить так, как никому и не снилось. Акулы только-только почувствовали запах крови.

Я выпустил струю дыма в стекло.

Двадцать пятого декабря тысяча девятьсот девяносто первого года, в девятнадцать часов тридцать восемь минут по московскому времени, над седым Кремлем медленно, точно подкошенный невидимым снайпером, пополз вниз красный советский флаг.

Его место на обледенелом флагштоке торопливо занял российский триколор, а в телевизионном эфире уставший диктор зачитал сухое, историческое заявление Михаила Горбачева об отставке с поста Президента СССР. Огромная, неповоротливая сверхдержава, державшая в напряжении половину земного шара на протяжении семидесяти лет, рухнула на глазах у ошеломленного мира, издав напоследок тяжелый бумажный вздох. Без единого выстрела. От банального экономического банкротства.

Новосибирск накрыла волна глухой, морозной паники. По темным, усыпанным колючим декабрьским снегом улицам гуляли злые метели. У полупустых гастрономов еще с ночи выстраивались километровые, озлобленные очереди за серым хлебом, макаронами и спичками. На стихийных рынках ценники переписывали по два раза на дню. В стылом воздухе висело липкое, удушающее предчувствие грядущего гайдаровского отпуска цен, неконтролируемой гиперинфляции и абсолютной, пугающей неизвестности.

Но за высокими кирпичными стенами завода «ТехМаш» пульсировала совершенно иная жизнь.

В моем огромном, свежеотремонтированном директорском кабинете пахло не животным страхом и безнадегой, а свежей хвоей гигантской сибирской ели, установленной в углу, дорогим табаком, спелыми абхазскими мандаринами и тонким шлейфом элитных французских духов.

Я стоял у распахнутой форточки панорамного окна, с откровенным удовольствием вытягивая из сигареты «Кэмел» сизый, прохладный дым. В прошлой жизни я видел, как банкротятся и исчезают транснациональные корпорации. Теперь я наблюдал в прямом эфире банкротство целого государства. На мне сидел как влитой безупречный черный двубортный костюм индивидуального пошива от итальянских мастеров, ослепительно-белая сорочка и глухой шелковый галстук цвета спелой вишни.

За моей спиной на потертом, но все еще роскошном кожаном диване расположилась Елена Станиславовна Романова. Наша вице-президент по правовым вопросам выглядела под стать моменту: строгий, но подчеркивающий фигуру брючный костюм из василькового бархата, идеально уложенные темные волосы. И абсолютно спокойный, проницательный взгляд серо-зеленых глаз, в которых не отражалось ни капли всеобщей городской истерии.

— Конец эпохи, Виктор, — негромко произнесла Елена, пригубив из тяжелого хрустального снифтера подлинный французский «Мартель», добытый по нашим новым бартерным каналам. — Союза больше нет. Теперь официально. Мы проснулись в другой стране.

— Этот колосс умер бы в любом случае, Лена, — я неспешно повернулся к ней, опершись спиной о подоконник, и одарил визави своей фирменной — хищной, уверенной и чуть снисходительной — улыбкой. — Экономическая система, которая не умеет считать деньги, презирает частную инициативу и заставляет инженеров давиться в унизительных очередях за куском мыла, обречена по определению. Главное не то, что империя рухнула. Главное то, что на её остывающих обломках мы с тобой успели выстроить свой собственный, абсолютно автономный и жизнеспособный корпоративный анклав.

В этот момент массивные дубовые двери кабинета распахнулись почти без стука. На пороге нарисовался Николай Петрович Шевцов.

Наш зам по снабжению за последние месяцы эволюционировал из испуганного советского чинуши в сытого, лощеного коммерсанта в тяжелой импортной дубленке, но сейчас его рано полысевшая голова снова предательски блестела от холодного пота.

— Виктор Сергеевич! — захлебываясь словами, Шевцов потряс в воздухе свежим, пахнущим типографской краской выпуском газеты. — Всё! В Москве флаг спустили! Рубль валится в пропасть! На товарной бирже истерика, брокеры за сердце хватаются! Что делать-то будем⁈ Нам за отгруженные в Омск промышленные трансформаторы смежники еще три миллиона безналом не перевели! Они же завтра в резаную бумагу превратятся! На них даже вагон гвоздей не купишь!

— Николай Петрович. Выдохните, закройте дверь и снимите дубленку, — ровным, бархатным баритоном, в котором скользнула сталь, отрезал я. Выражение моего лица не изменилось ни на миллиметр.

Шевцов моргнул, проглотил ком в горле, но команду выполнил, тяжело опустившись на стул.

— Безналичные советские рубли, как финансовый инструмент, интересовали нас в августе, — я неспешно перебазировался в свое кресло, лениво перекатывая в пальцах золотую зажигалку «Зиппо». — Сейчас конец декабря. Вся наша ликвидная продукция отгружается строго по двум жестким каналам: либо за твердую валюту, либо за прямой, не подверженный инфляции сырьевой ресурс — медь, легированный прокат и кокс. На закрытых литерных счетах предприятия в коммерческом банке Сидорова сейчас аккумулировано ровно полтора миллиона долларов США.

Шевцов замер. Газета выскользнула из его ослабевших пальцев на ковер.

— Полтора… миллиона⁈ — одними губами прошептал снабженец. — Долларов⁈

— Именно, — щелкнула зажигалка, и я пустил дым к лепному потолку. — И пока весь миллионный город в панике гадает, чем кормить семьи в январе, на складах «ТехМаша» сформирован неприкосновенный трехмесячный запас продовольствия. Выменянный по умному бартеру у кузбасских и алтайских агрокомплексов в обмен на наши станки. Десятки тонн первосортного мяса, сливочного масла, гречи, сахара и тушенки. Завтра каждый рабочий нашего завода получит роскошный новогодний продовольственный паек. Бесплатно. За счет предприятия.

В дверь тихо, интеллигентно постучали. В кабинет буквально вплыли главный инженер Семен Игоревич Потапов и профессор Штейн. Оба выглядели осунувшимися из-за бессонных ночей, но глаза технарей горели фанатичным, священным огнем творцов.

— Виктор Сергеевич! — торжественно, как на вручении Нобелевской премии, произнес Потапов. Он бережно положил на мое зеленое сукно плоский, обтянутый черным кожзамом футляр. — КБ Аркадия Лазаревича закончило финальную сборку и тесты! Вы просили успеть до Нового года — мы успели. Первый предсерийный образец портативного кассетного плеера «ТехМаш-Спорт»! С импульсным подзарядом, автореверсом и стереозвуком высшего класса. Японцы нервно курят в сторонке!

Профессор Штейн поправил толстые роговые очки на переносице и гордо расправил сутулую спину:

— Полностью наша элементная база, Виктор Сергеевич! Ни единой импортной детали из-за кордона, зависимость от внешнего рынка — нулевая! В середине января запускаем конвейер в седьмом цехе. Поверьте моему слову, в Москве за такими плеерами коммерсанты будут в очереди ночевать!