А затем началась беспрецедентная массовая выдача предновогодних дивидендов и пайков. Каждая семья заводчанина уходила с площади, тяжело сгибаясь под тяжестью коробок с дефицитными продуктами, сжимая в карманах пухлые премиальные конверты с деньгами и унося в душе ощущение абсолютной, железобетонной защищенности.

В то время как весь остальный, огромный и растерянный Советский Союз с ужасом погружался во мрак страха перед январской катастрофой, люди корпорации «ТехМаш» вступали в новый, тысяча девятьсот девяносто второй год безоговорочными триумфаторами.

Тридцать первое декабря. Двадцать три часа пятьдесят минут.

За десять минут до того, как стрелки часов окончательно перечеркнут советскую эпоху, мы с Еленой Романовой поднялись на плоскую, очищенную от снега крышу главного корпуса заводоуправления.

Далеко внизу, погруженный в глубокие, колючие сибирские снега, покоился огромный, тяжело дышащий мегаполис. В темных окнах типовых панельных многоэтажек тускло горели редкие, тревожные огоньки. Над городом висела холодная, напряженная тишина — тишина страны, затаившей дыхание перед ударом.

А прямо под нашими ногами раскинулась гигантская, сверкающая огнями территория моего завода. В длинных цехах мерно, давая тепло, горели дежурные желтые огни, над трубой котельной ровно поднимался густой белый дым, а на пустой площади у наряженной ели уютно переливалась дорогая гирлянда. Это был наш бастион. Остров тепла, света и силы посреди океана разрухи.

Я стоял у самого края бетонного парапета в расстегнутом пальто, не чувствуя мороза, и держал в руке тонкий хрустальный бокал с играющим золотыми пузырьками коллекционным французским шампанским «Вдова Клико».

Елена плавно, почти бесшумно подошла ко мне со спины. Она скользнула руками под мое пальто, нежно обняла за талию и прижалась прохладной щекой к моей спине. На ней было роскошное, облегающее вечернее платье из черного бархата, едва скрытое под легкой меховой накидкой. От нее пахло морозом и сладкими, дурманящими духами.

— О чем ты думаешь, Виктор? — тихо, с интимной нежностью шепнула она, глядя на засыпающий, замерзающий город.

— Я думаю о том, Лена, что мы с тобой разыграли идеальную дебютную шахматную партию, — с легкой, довольной и хищной полуулыбкой ответил я. Свободной рукой я достал из кармана сигарету и щелкнул верной золотой зажигалкой. — В мае уходящего года этот завод был полумертвым, гниющим трупом с тридцатимиллионными долгами, бастующими маргиналами и вороватым партийным руководством в креслах. А сегодня… Сегодня это незаменимая, неприступная корпоративная крепость. Мы монополизировали лучшие ресурсы, создали передовые технологии и скупили умы лучших людей этого края. Мы создали инструмент абсолютной власти.

— Завтра начнется девяносто второй год, Витя, — чуть тревожно, с легкой дрожью предвкушения произнесла Елена, поднимая на меня свои бездонные серо-зеленые глаза. — Начнется дикий, кровавый капитализм. Ваучерная приватизация имени товарища Чубайса, малиновые пиджаки, стрельба на улицах, гиперинфляция. Начнется беспощадная бойня за крупные активы. Ставки взлетят до небес. Нас попытаются сожрать.

— Пускай только попробуют, милая, — я тихо, искренне и раскатисто рассмеялся. Мой смех подхватил ледяной ветер и унес в темноту. — Пусть столичные мальчики-реформаторы, чиновники, уличные бандиты и красные директора пробуют обломать свои гнилые зубы о наши бетонные стены. Мы готовы к любому шторму. Более того — мы этот шторм оседлаем. Мы научились побеждать по своим правилам. И мы заберем всё, до чего сможем дотянуться.

В этот самый момент в кабинете этажом ниже громко, торжественно, пробиваясь сквозь радиоэфир из столицы, ударили куранты, знаменуя окончательный уход советской эпохи и рождение первого января тысяча девятьсот девяносто второго года. Рубикон был перейден. Настало время хищников.

Со стороны заводского стадиона, по команде Петровича, в черное, бархатное зимнее небо один за другим с оглушительным, пушечным радостным треском рванули заряды мощного импортного фейерверка. Они распускались над заснеженными крышами огненными хризантемами, окрашивая территорию «ТехМаша» и лицо Елены в багровые, золотые и изумрудные тона триумфа Империи.

Я развернулся к Елене. Властно обнял её за стройную талию, притянул вплотную к себе и коснулся её прохладных, чувственных губ долгим, собственническим и страстным поцелуем, в котором смешались вкус дорогого вина и морозного адреналина.

Она ответила со всей сдерживаемой ранее страстью, обхватив руками мою шею.

— С Новым годом, Елена Станиславовна, — прошептал я, нехотя отстранившись и глядя в ее блестящие глаза. — С первым годом нашей новой корпоративной Эры.

— С Новым годом, мой Директор, — с лукавой, чарующей и абсолютно покорной улыбкой ответила она.

Я поднял хрустальный бокал, салютуя расцвеченному вспышками небу, сделал глоток обжигающе-ледяного искристого вина, глубоко затянулся сигаретой и смело, с предвкушением матерого хищника, взглянул на распахнувшийся перед нами дикий, опасный, но такой манящий новый мир больших возможностей.

Игра только начиналась.

Второе января тысяча девятьсот девяносто второго года обрушилось на Новосибирск лютым, пробирающим до костей сибирским морозом и ледяным обухом абсолютной, парализующей экономической паники.

Правительство Гайдара одним небрежным росчерком пера отпустило цены в свободное плавание. Такое незыблемое, священное для нескольких поколений понятие, как «государственная розничная цена», прекратило свое существование за одну долгую, страшную ночь. Страна, десятилетиями жившая в стабильных копейках, с криком шагнула в пропасть дикого капитализма.

Уже к обеду улицы заснеженной сибирской столицы напоминали декорации к фильму о стремительно наступающем конце света. В центральном гастрономе на Красном проспекте ценники на буханку серого хлеба переписывали трижды за утро: открылись по двенадцать рублей, к полудню цена взлетела до сорока, а к вечеру за кусок теста просили уже все семьдесят. За полусгнившую, заветренную «Докторскую» колбасу требовали полторы тысячи за килограмм. Старый советский рубль, еще вчера казавшийся надежным мерилом труда, превращался в сухую, никому не нужную бумажную труху прямо на глазах у миллионов растерянных, ограбленных государством людей.

Но этот апокалипсис бушевал там, за нашим кирпичным периметром.

Я стоял у панорамного окна своего просторного кабинета на втором этаже заводоуправления «ТехМаша», неторопливо потягивая обжигающий, крепкий эспрессо и с холодным интересом рассматривая суету заснеженного города. На мне сидел как влитой темно-синий шерстяной пиджак тончайшей итальянской работы, ослепительно-белая сорочка и идеальный шелковый галстук цвета спелой вишни.

За моей спиной, в теплом и уютном кабинете, разыгрывалась паника в трех актах.

Зам по снабжению Шевцов судорожно листал свежие утренние газеты, то и дело вытирая блестящую лысину клетчатым платком. Главный инженер Потапов сжимал в руках логарифмическую линейку с такой силой, будто собирался отбиваться ею от гиперинфляции в рукопашную. А наш многоопытный главбух Анна Семёновна Громова тихо, безнадежно плакала над сводным кассовым балансом, запивая капли валидола остывшей водой.

— Виктор Сергеевич! — запричитала Громова, прижимая платочек к покрасневшим глазам. — Это же конец… Катастрофа! В центральной кассе лежит миллион двести тысяч рублей! В конце декабря на них можно было купить три эшелона металлопроката, а сегодня — дай бог, пять тонн муки с перекупщицкой наценкой! Коммерческие банки заблокировали все проводки, Центробанк не выдает наличку предприятиям! Чем мы людям зарплату за первую декаду платить будем⁈ Нас же собственные рабочие на копья поднимут, как только в магазины зайдут!

Потапов тяжело опустился на стул, сложив онемевшие руки на коленях:

— Снабженцы из Свердловска звонили… Медный провод по безналу отгружать категорически отказываются. Говорят, рубли им теперь даром не нужны. Требуют либо чистую валюту, либо живое продовольствие по бартеру! У них на Урале на заводах вообще карточную систему ввели, в магазинах — хоть шаром кати, мыши вешаются!