— Не делайте из меня дурак, Крылофф! — срываясь на визг, орал голландец. Слышно было, как он лупит кулаком по столу. — Наш сверхсекретный опытный завод в Эйндховене по вашим украденным чертежам в ударных темпах вырастил партию монокристаллов! Мы поставили их на навигационные блоки для европейского космического агентства «ESA»! Вчера во время финальных стресс-испытаний на центрифугах все, слышите, все блоки сгорели к чертовой матери! Платы оплавились! У нас чистые убытки на четыре миллиона долларов! Тестовая лаборатория частично разрушена пожаром! Наш концерн на грани колоссального банкротства и правительственного скандала!

Я выдержал театральную паузу. И тихо, издевательски, раскатисто расхохотался прямо в трубку:

— Мистер Ван Хаутен… Давайте проясним юридическую картину. То есть вы сейчас, под аудиозапись правительственной линии, официально заявляете следующее: вы цинично украли у российского завода секретную технологическую разработку через банальный промышленный подкуп и шпионаж. Попытались незаконно, без лицензии использовать ее в Европе для космической отрасли. А теперь звоните мне и жалуетесь, что ваша ворованная мышеловка слишком громко захлопнулась и прищемила вам пальцы⁈

В телефонной трубке наступила звенящая, паническая, мертвая тишина.

До лощеного голландца наконец-то дошло. Он понял, что с первого до последнего шага находился в железных, безжалостных клещах сибирского директора. И что он сам только что наговорил себе на международный трибунал.

— Крылофф… — прохрипел Ван Хаутен. Из его голоса разом исчез весь яростный, обвинительный тон, сменившись животным страхом. — Ты… ты с самого начала знал про передачу пленки?

— Разумеется, Маартен, — ледяным, режущим как стекло баритоном отчеканил я. Игры закончились. — Пленку со сказками про сорокапроцентную экономию вам передавали под моим личным, поминутным контролем. И прямо сейчас в моем несгораемом сейфе лежит отличная видеозапись и ваши расписки, где вы лично передаете нашему инженеру наличные деньги за кражу коммерческих секретов. А у моего вице-президента Романовой уже готов многомиллионный иск в Международный арбитражный суд в Гааге. Завтра утром разгромная статья с фотодоказательствами о грязном промышленном шпионаже концерна «EuroTech» ляжет на стол редакторам «Financial Times» и «Der Spiegel». Как думаете, как отреагируют ваши акционеры?

— Нет! Умоляю, только не пресса! — в панике закричал Ван Хаутен, забыв про адвокатов. — Жесткий запрет КОКОМ и публичный скандал убьют наш концерн за сутки! Наши акции рухнут! Чего ты хочешь, дьявол Крылофф⁈ Назови свою проклятую цену!

— Моя цена, Маартен, очень простая и справедливая, — я подался вперед, хищно опираясь локтями о стол. — Завтра утром вы садитесь на первый же чартерный самолет и прилетаете в Новосибирск. Лично. Без своих бесполезных адвокатов. И везете с собой в грузовом отсеке два новеньких, топовых субмикронных степпер-литографа производства «ASML» для нашей чистой зоны. В полной комплектации.

— Степперы «ASML»⁈ — ахнул голландец, чуть не выронив трубку. — Вы сошли с ума! Это оборудование двойного назначения! Они под строжайшим международным эмбарго КОКОМ! Их категорически запрещено ввозить на территорию бывшего СССР! Меня посадит собственное правительство!

— А вы проявите фантазию, Маартен. Оформите их по таможенным документам как крупногабаритное медицинское диагностическое оборудование. Гуманитарная помощь для сибирских детских больниц, — с чарующей, неотразимой и беспощадной улыбкой посоветовал я. — И запомните: если ровно через неделю эти литографы не будут распаковываться в моем Седьмом цехе — настоящая, рабочая формула нашего сверхчистого кремния уходит вашим главным конкурентам в Японию. Выбирайте, мистер вице-президент. Время пошло.

Я бросил трубку на рычаг, не дожидаясь ответа.

Спустя пять томительных дней в моем роскошном кабинете царил триумф, перед масштабами которого меркли любые прежние корпоративные победы.

За столом переговоров безвольно восседал бледный, исхудавший и выжатый как лимон Маартен Ван Хаутен.

Перед ним лежал толстый контракт — международное лицензионное соглашение. По этому беспрецедентному договору европейский концерн «EuroTech» совершенно официально, в качестве «компенсации за совместные исследования», поставлял на «ТехМаш» два высочайшего класса литографических степпера «ASML», мощный комплекс фильтрации воздуховодов и обязался ежегодно выкупать тридцать процентов нашей готовой кремниевой продукции. По твердым коммерческим европейским ценам в твердой валюте!

Взамен счастливый профессор Штейн, поблескивая очками, лично вручил дрожащему голландцу пухлую папку с подлинной, гениальной и абсолютно рабочей технологической картой выращивания сибирских монокристаллов.

— Подписывайте, мистер Ван Хаутен, — мягко, почти ласково произнесла Елена Романова, пододвигая к нему тяжелую импортную перьевую ручку. — И навсегда запомните урок: воровать сибирские технологические секреты — это очень, очень дорогое удовольствие. Выгоднее дружить.

Голландец с тяжелым, обреченным вздохом поставил свою закорючку и приложил синюю печать концерна.

— Вы чертов демон во плоти, Крылофф… — прошептал Ван Хаутен, глядя на меня снизу вверх с глубоким, священным ужасом человека, заглянувшего в бездну. — Вы хладнокровно обвели вокруг пальца весь наш европейский совет директоров. Вы заставили нас нарушить санкции.

— Я не демон, Маартен, — радушно улыбнулся я, крепко сжимая его влажную ладонь в прощальном рукопожатии. — Я просто эффективный сибирский директор, который заботится о своем предприятии. Приятного вам полета в Эйндховен. Надеюсь на долгое и плодотворное сотрудничество.

Бархатный вечер субботы медленно опускался на Новосибирск.

В закрытом Седьмом цехе «ТехМаша» сейчас кипела небывалая работа. Инженеры в белых комбинезонах с благоговением распаковывали и устанавливали доставленные из Европы, пахнущие заводской смазкой суперсовременные литографические степперы. Профессор Штейн и его молодые гении встречали огромные немецкие и голландские деревянные ящики как Величайшее Чудо Света, не веря своим глазам. Санкции были прорваны.

Я стоял на открытом балконе заводоуправления вместе с Еленой Романовой. Ветер играл ее темными волосами.

За окном простирался засыпающий, мирный город и темнеющий сосновый бор. А прямо под нами исполинский комплекс завода «ТехМаш» ровно, уверенно гудел на полную мощность, переливаясь тысячами огней прожекторов. Моя крепость.

Мы сделали невозможное. Получили подлинное, передовое европейское оборудование в обход всех жестких западных санкций, надежно защитили свои патенты, жестоко наказали заносчивых зарубежных шпионов и одним броском вывели скромное сибирское КБ на один уровень с мировыми лидерами микроэлектроники!

Елена плавно, с нескрываемым обожанием прижалась к моему плечу, обнимая меня за талию:

— Это была потрясающая, гроссмейстерская партия, Виктор. Вы превратили банальный уголовный шпионаж в мировой технологический прорыв.

— Это только начало, милая, — я с наслаждением затянулся сигаретой «Кэмел», пуская сизый дымок в майское сибирское небо, и одарил засыпающий город своей самой искренней, победной улыбкой. — Впереди жаркий июль. Нас ждет неизбежная битва за ресурсы с озлобленными «красными директорами» соседних полумертвых заводов. Будет грязно. Но наш броненосец «ТехМаш» уже набрал такой ход, что его больше никому не остановить!

Империя двигалась вперед, сминая любые преграды на своем пути.

Июль девяносто второго года выжег Новосибирск аномальным, почти африканским зноем. Плавился и предательски плыл под туфлями асфальт на Красном проспекте, сухой знойный ветер гонял по пустырям колючие пыльные вихри, а в душных городских гастрономах ценники на серый хлеб и скисшее молоко переписывали уже дважды в неделю, не поспевая за гиперинфляцией.