— Второе, — безжалостно продолжал я, не давая Зампреду опомниться. — Завод «ТехМаш» получает статус полного налогового иммунитета по всем городским, муниципальным и областным сборам. Вы обеспечиваете нам стопроцентную административную крышу от любых местных проверок сроком на пять лет.

— Пять лет⁈ — ахнул Зампред, хватаясь за сердце. — Вы же весь городской бюджет обнулите!

— Именно. И, наконец, третье, — я оперся костяшками пальцев о стол прямо перед лицом раздавленного Голощапова. — Горисполком своим распоряжением передает нашему холдингу в долгосрочную, безвозмездную аренду на сорок девять лет тридцать крупнейших торговых павильонов в центральных точках города. А также центральный складской комплекс Росоптторга на левом берегу Оби.

Голощапов смотрел на меня с немым, первобытным ужасом. В его закостенелых советских аппаратных мозгах масштаб этой многоходовой комбинации просто не укладывался. Я не просто решал проблему завода. Я одним ударом забирал под себя всю торговую инфраструктуру миллионного города, легализовывал собственную частную валюту и полностью, абсолютно законно выводил свою финансовую империю из-под удара налоговой инспекции!

— Ты… ты монстр, Крылов… — прошептал чиновник, бессильно откидываясь на спинку стула. — Ты забираешь у города всё. Ты берешь нас в заложники.

— Я не забираю, Василий Порфирьевич, я спасаю этот неблагодарный город от голодного бунта, мародерства и крови на улицах, — жестко, как бьющий молот, отрезал я. — И даю лично вам шанс усидеть в уютном кресле зама Горисполкома. Подписывайте соглашение. И через два часа к городским больницам, школьным столовым и хлебозаводам под вооруженным конвоем нашей ВОХР уходят первые десять грузовиков с мясом, маслом и мукой. Не подпишете — завтра утром перед вашим исполкомом соберутся десять тысяч голодных, злых людей с арматурой. И спрашивать за хлеб они будут лично с вас. Время пошло.

Голощапов с тоской посмотрел на подготовленный Еленой договор. Руки чиновника заметно дрожали. Выбора у него не было — я прижал его к стенке с хирургической, математической беспощадностью.

Дрожащими, потными пальцами он выудил из портфеля гербовую печать и золотое перо. Размашисто, почти прорывая бумагу, поставил роспись под каждой страницей.

— Вот и отлично, Василий Порфирьевич, — я забрал документы, удовлетворенно кивнул Елене и убрал бумаги в сейф. — Приятно иметь дело с прагматичным и дальновидным руководителем. Наш отдел снабжения уже формирует автоколонны. Ступайте, спасайте город.

К концу января тысяча девятьсот девяносто второго года наш промышленный холдинг ЗАО «ТехМаш» превратился в абсолютного, неприкосновенного экономического хозяина Новосибирской области.

В то время как вся остальная Россия с воплями проваливалась в пучину криминального хаоса, нищеты и гиперинфляции, на территории «ТехМаша» и подконтрольных ему районов кипела сытая, богатая и безопасная жизнь. Заводские цеха работали в три смены, выполняя заказы, КБ Штейна выдавало одну коммерческую инновацию за другой, а тридцать пять наших новых фирменных павильонов, принимавших только «крыловки», кормили половину мегаполиса.

Наша ресурсная валюта стала самой крепкой и обеспеченной деньгой за Уралом, выбивая из обращения обесцененные гайдаровские рубли и заставляя даже заезжих столичных бизнесменов, криминалитет и спекулянтов работать строго по правилам нашей Империи.

В пятницу вечером я стоял на очищенной от снега крыше заводоуправления, опираясь на низкий бетонный парапет.

За окном мела тихая, убаюкивающая сибирская метель. Огромный, раскинувшийся на десятки гектаров комплекс завода «ТехМаш» гудел мощными трансформаторами, переливался тысячами промышленных огней и дышал полной грудью, как исполинский живой организм.

Рядом со мной стояла Елена Романова. В своей пушистой беличьей шубке, с развевающимися на холодном ветру темными локонами, она смотрела на засыпающий, подчиненный нами город с безграничной гордостью и нежностью.

— Мы всухую выиграли эту январскую битву, Виктор, — тихо произнесла она, прижимаясь щекой к моему плечу. В ее голосе звенел адреналин победительницы. — Горисполком у нас в кармане, мы забрали лучшую недвижимость, валюта легализована, а народ готов за вас голосовать хоть в президенты.

— Это был только первый, разминочный раунд, Лена, — я затянулся сигаретой «Кэмел», выдыхая сизый дымок в морозный воздух, и одарил заснеженный Новосибирск своей самой хищной, предвкушающей улыбкой. — Впереди февраль. Прилетят иностранные стервятники, начнется глобальная ваучерная приватизация и бойня за крупнейшие сырьевые гиганты страны. Нас будут пытаться купить, сломать или убить. Но наш «ТехМаш» стоит на монолитном бетоне. И мы никому не отдадим нашу империю. Мы ее только расширим.

Я уверенно обнял Елену за талию, притянул к себе, и наши губы слились в долгом, собственническом и победном поцелуе под непрекращающийся, мощный индустриальный гимн оживших заводских цехов.

Февраль девяносто второго года выстудил Сибирь лютыми, безжалостными морозами под минус тридцать пять. Выхлопные газы редких «Жигулей» мгновенно застывали в неподвижном воздухе густым сизым туманом, а над заснеженными крышами исполинских цехов «ТехМаша» тяжело поднимались в ясное небо плотные, белые столбы пара.

Город за нашим бетонным забором замерзал и пытался выжить в условиях гайдаровской шоковой терапии, но внутри заводоуправления кипела работа, бесконечно далекая от всеобщего зимнего оцепенения. Наш промышленный броненосец шел на полном ходу. Введенная месяцем ранее собственная суверенная валюта — изумрудные «крыловки» — окончательно и безоговорочно вытеснила обесцененный, ничем не обеспеченный государственный рубль в розничной торговле двух крупнейших районов мегаполиса. Пока остальные предприятия распускали людей в неоплачиваемые отпуска и платили зарплату хрусталем или навозом, в защищенных кассах ЗАО «ТехМаш» ежедневно оседали реальные запасы ликвидного сырья, валюты и продовольствия. Мы обрастали жиром и влиянием, превращаясь в слишком лакомый кусок.

В одиннадцать утра во вторник массивные двери моего кабинета распахнулись почти без стука.

Зам по снабжению Шевцов буквально вкатился в помещение, едва не потеряв на пороге свою роскошную пыжиковую шапку. Лицо у Николая Петровича было пунцовым — то ли от лютого мороза, то ли от лихорадочного восторга. В дрожащих руках он судорожно, как выигрышный лотерейный билет, сжимал глянцевую визитную карточку с вычурным золотым тиснением.

— Виктор Сергеевич! — задыхаясь, выпалил Шевцов, торопливо вытирая лысину клетчатым платком. — Там… Там у центральной проходной кортеж! Настоящий иностранный инвестор! Из самой Америки! Прилетел спецрейсом через Москву на арендованном чартерном самолете!

— На самолете, говоришь? В наш-то Толмачево? — я с легкой улыбкой затушил сигарету «Кэмел» в хрустальной пепельнице и вальяжно откинулся на спинку кожаного кресла. На мне сидел как влитой тёмно-серый двубортный пиджак идеального итальянского кроя, белоснежная сорочка и строгий шелковый галстук. — И как же величают нашего заокеанского благодетеля, Коленька?

— Мистер Джонни Смит! — с благоговейным придыханием прочитал Шевцов по визитке. — Президент Международного Финансового Холдинга «Smith & Partners International», зарегистрированного в Панаме и Вене! Приехал лично предлагать нам пять миллионов долларов чистых инвестиций!

— Пять миллионов… Какая круглая, красивая цифра, — я чуть прищурился, лениво перекатывая в длинных пальцах тяжелую золотую зажигалку «Зиппо».

В моей прошлой жизни — жизни матерого специалиста по слияниям и поглощениям, безжалостного корпоративного волка — подобные «филантропы» из Панамы, Кипра и Вены в начале девяностых стаями кружили над умирающей советской промышленностью. В девяноста девяти случаях из ста под личиной лощеного «американского миллионера» скрывался бывший советский фарцовщик, цеховик или откровенный катала из Одессы. Раздобыв за пару сотен баксов липовый панамский паспорт и напечатав в ближайшей подпольной типографии пачку фальшивых векселей, они скупали за бесценок заводы, распродавали станки на металлолом и исчезали в тумане с реальными миллионами.