В тусклых глазах Щербакова внезапно зажглась сложнейшая гамма чувств. Классовая ненависть к молодому выскочке боролась в нем с сугубо чиновничьей, аппаратной жадностью. В 1991 году любой региональный руководитель, способный красиво отчитаться перед Москвой о «внедрении передовых технологий, реальном хозрасчете и успешной конверсии оборонки», мгновенно получал ордена, повышение и билет в высший эшелон власти. Это был беспроигрышный лотерейный билет. Я предлагал ему золотой парашют.

— Вы… вы хотите сказать, что это ваша собственная конверсионная программа? — медленно, тщательно подбирая слова, спросил партийный босс, начиная улавливать колоссальную политическую выгоду.

— Именно так, Лев Николаевич! — горячо подхватил я с пафосом настоящего прожженного трибуна, вбивая гвоздь в его сомнения. — Настоящая, глубокая, инновационная конверсия! Мы не собираемся клепать кастрюли из стратегического титана, как другие заводы! Мы запускаем высокотехнологичную микроэлектронику мирового уровня! И если Обком партии в вашем лице мудро возглавит и политически поддержит этот беспрецедентный эксперимент… Вы только представьте, как это мощно прозвучит в докладе в ЦК в Москве? «Новосибирский прорыв: опыт самоокупаемости и конверсии под руководством товарища Щербакова»! Это же гарантированная публикация на первой полосе «Правды»!

Щербаков окончательно замер. Пухлая кожаная папка с проектом протокола нарушений, которую еще час назад так сладострастно заполнял прокурорский работник, невольно сползла на край стола. Партийный мастодонт увидел перед собой не просто дерзкого директора-нарушителя, которого нужно распять. Он увидел спасательный круг в эпоху рушащегося строя.

— Хм… — Щербаков медленно снял очки, неторопливо протирая линзы замшевым платком. Это был жест капитуляции. — Конверсионный областной эксперимент, говоришь? Звучит масштабно и своевременно. А почему в отдел Обкома вовремя официальную заявку и сметы не подали?

— Так забастовка же была, Лев Николаевич! Жесточайший кризис! — с искренней горечью выдохнул я, мастерски изобразив глубокое партийное сожаление. — Саботаж и головотяпство прежнего руководства! Этот вор Шевцов и карьерист парторг Богомолов намеренно скрывали от нас реальные технологические возможности завода, готовя его к банкротству! Но сейчас, когда мы сплотили коллектив, вычистили ряды и навели железный порядок… Нам нужна только ваша мудрая, отеческая партийная поддержка. Без вашей административной крыши нам этот проект не вытянуть.

Инспекторы Горисполкома облегченно выдохнули и переглянулись, синхронно закрывая свои папки. Было абсолютно очевидно, что градус смертельной прокурорской проверки мгновенно снизился до нуля. Политика победила Уголовный кодекс.

— Ладно, Крылов… Убедил, чертяка языкастый, — Щербаков с кряхтением поднялся из-за стола, тяжело опираясь на руки. В его голосе зазвучали барские, покровительственные нотки. — Инспекцию и выемку документов мы пока приостановим. Ввиду вновь открывшихся перспектив. Но с одним жестким условием!

— Внимательно слушаю, — я вежливо склонил голову.

— Ровно через две недели ты кладешь мне на стол развернутый технико-экономический отчет по этой вашей… конверсионной линии. И первый рабочий, серийный образец этой аппаратуры привозишь ко мне в Обком. Лично! На закрытое заседание бюро! Если все твои сказки подтвердятся в железе — мы официально оформим «ТехМаш» как главную экспериментальную инновационную площадку Новосибирской области. Получишь от меня полный карт-бланш на прямые коммерческие поставки и зеленый свет в банках!

— Договорились, Лев Николаевич, — я крепко пожал его протянутую, влажную руку. — Поверьте моему слову инвестора, вы не пожалеете. «ТехМаш» еще заставит греметь рынки всего Союза!

Щербаков ответил на рукопожатие с невольным, тяжелым уважением. Настоящий, матерый номенклатурщик всегда чуял, откуда дует свежий ветер политических и экономических перемен. И сгорать в костре за мертвые советские инструкции категорически не собирался.

Когда массивная «Чайка» и черные «Волги» обкомовских гостей наконец скрылись за заводскими воротами, я выдохнул и вернулся в кабинет. Очередной раунд остался за мной.

День клонился к позднему вечеру. На рабочем столе уютно горела зеленым светом массивная настольная лампа. Лидочка тихо, почти на цыпочках наводила порядок, собирая кофейные чашки и улыбаясь так лучезарно, словно мы только что вдвоем взяли Рейхстаг.

— Виктор Сергеевич… Вы их просто танком раскатали! — с придыханием прошептала она, глядя на меня горящими глазами. — Щербаков же у нас во всем регионе считался самым страшным человеком, грозой директоров! А ушел, как миленький, бережно прижимая к груди вашу коробочку!

— Запомни базовое правило менеджмента, Лидочка: самый страшный человек — это не тот, кто громче орет. Это тот, у кого нет личной мотивации, — я устало опустился в кресло, ослабил шелковый галстук и глубоко затянулся «Кэмелом». — А у товарища Щербакова мотивация предельно простая, животная — удержаться в теплом кресле при любой грядущей смене власти. И пока мы даем ему конкретный финансовый результат и красивые инновационные отчеты для Москвы, он будет прикрывать наш бизнес лучше любой дивизии ОМОНа.

В дверь тихо, интеллигентно постучали. На пороге появился несменяемый майор Петрович.

— Виктор Сергеевич, не обессудьте за поздний визит. Там у проходной человек вас спрашивает. Из Академгородка примчался на такси. Говорит, от профессора Штейна. Привез чистовые чертежи пресс-форм для корпуса нашего нового импульсника. Пропустить?

— Зови, Петрович, немедленно зови, — я выдохнул красивое, ровное кольцо дыма в потолок. — Капитализм не спит, и мы не будем.

Я подошел к огромному окну. За стеклом холодная сибирская ночь медленно и властно накрывала гигантскую территорию завода «ТехМаш». В цехах горели тысячи ярких огней ртутных ламп, мощно гудели прессы, кипела настоящая, живая производственная жизнь.

Советская система, которая еще год назад казалась монолитной и нерушимой, с треском рвалась по всем швам. Но здесь, на этих гектарах бетона и стали, я уже начал строить свой собственный мир. Жесткий корпоративный мир, в котором не было места слабым, сомневающимся и закостенелым.

Я холодно улыбнулся своему уставшему, но хищному отражению в темном стекле.

«Ну что, тысяча девятьсот девяносто первый год… Разминка окончена. Теперь попрем захватывать рынки».

Седьмой цех завода «ТехМаш» последние пять лет использовался руководством как гигантское, мрачное кладбище индустриального неликвида. Высокие пролеты с запыленными стеклянными фонарями под потолком, груды ржавых чугунных станин, битый кирпич и въедливый запах сурика вперемешку с прелым рубероидом. Мертвый актив, пожирающий место.

Но во вторник утром здесь кипела работа, больше напоминавшая экстренное развертывание военного госпиталя.

Тяжелые заводские самосвалы ЗИЛ-130 с натужным воем и скрежетом вывозили тонны хлама. А мобильная бригада маляров и электриков под жестким предводительством главного инженера Потапова с остервением сдирала со стен остатки истлевших кумачовых транспарантов «Пятилетку — в три года!», закрашивая серость светлой промышленной эмалью.

— Выше бери, выше, черти! — надрывался Семен Игоревич, задрав голову и энергично размахивая свернутым в трубку чертежом, как дирижерской палочкой. — Кабель-каналы прокладываем по первому классу чистоты! У нас тут, прости господи, высокоточная микроэлектроника будет, а не литейный двор! Если хоть одна пылинка с потолка на платы упадет — профессор меня лично на силовых кабелях повесит!

В центре расчищенного и наскоро вымытого пролета царило особое, почти мистическое оживление.

Профессор Аркадий Лазаревич Штейн, преобразившийся до неузнаваемости, в новеньком синем заводском халате суетливо носился вокруг доставленных из Академгородка осциллографов, частотомеров и немецких паяльных станций Weller, чудом выбитых им в свое время по золотым валютным лимитам Академии наук.