Я нырнул под первую проволоку в вонючую пресную жижу, желая произвести впечатление на инструкторов своим задором. Болото оказался глубже, чем ожидалось, и я погрузился под воду. Придя в себя, я начал ползти, пробираясь вперед по грязи.

Другой кандидат пробирался впереди меня, и я поставил перед собой цель сократить расстояние между моими руками и его ботинками. Внезапно он встал прямо, крича и размахивая руками. С его руки свисало что-то длинное и черное: змея.

«Господи! — подумал я, — здесь же змеи». Я начал приподниматься, но тут мне между лопаток угодил каблук ботинка, и я улетел лицом вперед под воду.

— Что ты себе позволяешь, мальчик? А ну, ползи!

— Слушаюсь, сержант-инструктор!

Вышло неразборчиво, потому что грязь прилипла к нёбу, как арахисовое масло. Я продолжал тянуть себя вперед, мимо кандидата со змеей на руке. Инструктор, который пнул меня, ждал, когда я выберусь из «Куигли».

— Нельзя ставить под угрозу выполнение боевой задачи и позволить себя убить из-за маленькой безобидной змейки! Даже из-за большой ядовитой змеи! Всегда должна соблюдаться дисциплина! А теперь убирайтесь с глаз моих!

Его мысль была ясна: дисциплина больше всего нужна тогда, когда ее труднее всего поддерживать — когда вы устали, голодны, находитесь вне зоны комфорта. Следующие два дня я боролся за то, чтобы оставаться начеку, сохранять дисциплину и не отвлекаться на окружающих меня кандидатов. Мы работали в составе отделений по двенадцать человек, сменяя друг друга в качестве командира отделения и атакуя через акры влажного леса. Наша тактика была незамысловатой: как можно тише подойти к цели, а затем атаковать ее, ведя бешеный огонь холостыми патронами из наших винтовок M-16. Задача Школы заключалась скорее в том, чтобы укрепить дух, чем научить нас каким-то навыкам.

И в первую, и во вторую ночь шел дождь, спали мы в палатке времен Корейской войны, которая, казалось, была создана для того, чтобы собирать воду и выливать ее на нас. Уснуть не давали дождь и изнуряющий голод (еда нам выдавалась лишь один раз в день). К третьему дню на покрытых грязью лицах кандидатов, окружавших меня, отражались бесчисленные атаки и долгие перебежки со всем нашим снаряжением, которые мы пережили. Всего за несколько часов до окончания «Горнила» я рыл яму, чтобы не заснуть.

— Какого черта ты делаешь, кандидат? — Голос Олдса подсказывал, что, чем бы я ни занимался, это не то, чем мне следовало бы делать.

— Копаю окоп, сержант-инструктор Олдс!

— Что копаешь?

— Лисью нору. — Я приостановился, пытаясь стать по стойке смирно, держа лопату и приподнимая каску, чтобы лучше его развидеть.

— Лисы роют норы, чтобы спрятаться в них, а морпехи роют стрелковые ячейки, чтобы убивать из них врагов. Ты планируешь прятаться в своей норе или использовать ее как оружие для убийства врага[16]?

В морской пехоте оружием может быть все; это был совершенно новый образ мышления. Моя пластиковая ложка от сухого пайка MRE[17] была оружием, если я использовал ее в качестве изолятора на радиоантенне, чтобы разговаривать с самолетами и вызывать авиаудары.

— В качестве оружия, сержант-инструктор.

— Хорошо. А кто будет охранять тебя, пока ты копаешься в этом оружии?

Я посмотрел в кусты, выискивая глазами трех других кандидатов из своей огневой группы. Они храпели.

— Кандидат, морские пехотинцы все делают парами. Мы сражаемся парами, патрулируем парами, копаем парами. Отправишься на службу в Таиланд, и увидишь, что мы даже трахаемся парами. Морпеха в одиночку легко убить, а морпеха с напарником убить чертовски трудно. Не позволяй мне снова поймать тебя одного.

Обучайте своих людей как единую команду. Я проклинал себя за то, что позволил усталости взять верх.

Позже утром мы собрали свое снаряжение и вернулись на парадный плац. Огромные серые вертолеты CH-53 «Супер Стэллион», размером больше школьного автобуса, ждали, чтобы переправить нас в Школу основной и специальной подготовки. Это был мой первый полет на вертолете. Мы сидели на нейлоновых скамейках по бокам грузового отсека, и я смотрел через хвостовую рампу на плац и наши казармы, проплывавшие под нами. Пересекая шоссе I-95, я смотрел вниз на машины, заполненные пассажирами. Чистые, сытые, отдохнувшие люди, размеренные дни. Я понял, что ни с кем из них не поменялся бы местами.

Когда все собрались на краю посадочной площадки ШОСП, кандидатов разбили на четверки. Каждую группу встречал второй лейтенант. Эти люди побывали в «Горниле» незадолго до этого и знали, что нас нужно отвести прямо в столовую. Мы наполнили свои тарелки макаронами и пиццей и медленно поели. Ни один сержант-инструктор не выстроился вдоль проходов к нашим местам. Никто не угрожал нам за то, что мы оглядываемся по сторонам или не держим каблуки ботинок вместе. Все выглядело как бунт. Мы вернулись за второй порцией.

У входа в столовую взвод построился. Мы были грязными, но стояли прямо, по стойке смирно. Наши ряды и колонны были идеально выровнены. Сержант Олдс прошелся вдоль каждого ряда, останавливаясь перед каждым кандидатом, чтобы пожать ему правую руку и вложить в левую холодный кусок металла. Я надеялся, что Олдс скажет мне что-нибудь ободряющее, может быть, отметит мои успехи или скажет, что ему понравилось мое присутствие в классе. Вместо этого он посмотрел на меня немигающими глазами и сказал:

— Ты еще не закончил.

Но мы закончили. У меня в руках был заветный значок в виде орла, глобуса и якоря. Когда Олдс перешел к следующему кандидату в строю, я украдкой взглянул — дюймовый в поперечнике и анодированный в черный цвет, он был булавкой, предназначенной для ношения на парадной форме. Это был символ морской пехоты, увековеченный на наклейках на бамперах и бейсболках по всей Америке. С ним я мог вернуться в колледж на выпускной курс. Когда я вернусь в Куантико, то буду уже в звании второго лейтенанта.

Двенадцатого июня 1999 года в библиотеке Бейкера Дартмутского колледжа я поднял правую руку, чтобы принять присягу в качестве второго лейтенанта Корпуса морской пехоты. «Торжественно клянусь, что буду поддерживать и защищать Конституцию Соединенных Штатов от всех врагов, внешних и внутренних».

Мама прикрепила золотые планки к моим погонам, а отец подарил мне мамелюкскую саблю. Из своего летнего пребывания в Куантико я знал, что меч — это напоминание об экспедиции лейтенанта Пресли О’Бэннона против берберийских пиратов в 1805 году. Но я понятия не имел, что значит быть морским пехотинцем. Надев впервые свою парадную форму, я почувствовал себя самозванцем в костюме на Хэллоуин[18].

После окончания Школы кандидатов в офицеры я мог уйти из морской пехоты без всяких обязательств. Корпусу морской пехоты нравилась эта программа, потому что она привлекала людей, которые в противном случае могли бы не подписаться на четырехлетний курс подготовки. Кандидатам она нравилась тем, что мы могли вернуться в свое учебное заведение на год и решить для себя, хотим ли мы возвращаться в морскую пехоту на более длительный срок. Для меня это было совсем не решение. Школа зацепила меня; не зря же я пережил десять недель в Куантико.

Мои однокурсники скоро отправятся в аспирантуру и на работу в консалтинг, но наши пути еще не разошлись. Мы по-прежнему жили в одном мире. Выйдя вместе на залитую солнечным светом Ганновер-Грин-Лэйн, я почувствовал первый укол приближающейся разлуки. Я уже заметил едва заметные изменения в своем мировоззрении. Моя терпимость к абстрактным теориям и академическому позерству испарилась. Вместо занятий по философии и классическим языкам я стал тяготеть к национальной безопасности и текущим событиям. Когда морские пехотинцы отправились в Косово, Македонию и Либерию, я каждый день следил за их успехами. Мировые проблемы казались мне ближе и роднее.