По мере того, как шел последний месяц лета, дни, казалось, начали ускоряться. Проезжая на автобусе через ворота Куантико, я чувствовал себя так, будто это было очень давно; вспоминал свои ранние ошибки и смеялся — по крайней мере, они продержали меня здесь достаточно долго, чтобы я мог на них учиться. До «Горнила», во время которого в одном финальном физическом испытании собирались воедино все классы, оставалась всего неделя. Ходили слухи о церемонии после «Горнила», на котором нам должны были вручить знак в виде орла, глобуса и якоря — традиционный символ морской пехоты, знак того, что мы выжили.

В крайнюю неделю каждый день заканчивался так же, как и начинался: наш взвод выстраивался в шеренгу вдоль всей длины казармы. Мы стояли в строю в коричневых футболках, зеленых шортах и тапочках для душа. Сержанты-инструкторы прохаживались мимо, в основном ругая нас, но затем включая несколько крупиц похвалы.

— Вы худшие из всех кандидатов, которых мы видели. Самые медленные. Самые тупые. Самые эгоистичные! — Олдс указывал на разных кандидатов при каждом уничижительном слове, и я выдохнул, когда он перешел к делу, не указав на меня. — Мы все равно можем отправить большинство из вас обратно в колледж. Возвращаться к игре в теннис, смешивать мартини и думать, что вы лучше тех мужиков, которые защищают вашу свободу. — Он не блефовал; на той неделе мы потеряли еще одного товарища по взводу — на этот раз из-за стрессового надлома. — Но у некоторых из вас есть сердце. И мы сделаем из этих кандидатов морских пехотинцев. Они отправятся убивать коммунистов ради Сюзи Краснощёлки! — Сюзи являлась собирательным образом, используемым в морской пехоте для обозначения всех ветренных жен и подружек, которых мы оставляли на гражданке[14]. Для Олдса не было ничего святого в нашей жизни, кроме нашей способности руководить морскими пехотинцами. В завершение он дал один из своих самых часто повторяемых советов: — Маленькое сердце поможет вам пройти в морской пехоте долгий путь!

Мы восприняли это как похвалу.

По окончании каждого ночного монолога мы гидратировались. «Гидратироваться» — это еще одно слово в морпеховском лексиконе. Морпехи не пьют, они гидратируются. Многие из пострадавших нашего взвода провели свой последний час в качестве кандидатов в офицеры морской пехоты, растянувшись в ванне со льдом, ужаленные ректальным термометром, который назывался «серебряной пулей». Тепловой удар в июле в Вирджинии не делает различий между высоким и низким, черным и белым, хорошим и плохим кандидатом; он знает только гидратированных и обезвоженных. Поэтому ночному приказу пить никто не сопротивлялся. Мы откидывали голову назад, и вливали в глотку целую флягу воды, держа пустую флягу вверх дном над головой в доказательство того, что она пуста. Некоторые кандидаты с трудом удерживали в себе такое количество жидкости, выплескивая потоки срыгиваемой воды в проход, чтобы омыть ноги сидящих по другую сторону людей, которые стоически таращились перед собой, чтобы избежать гнева прохаживавшихся инструкторов.

Глубоко оскорбленный Олдс указывал на лужи.

— Это мой дом. До подъема вода должна быть убрана. И никому из вас, черви, лучше не вылезать сегодня из своих коек. Приказ морской пехоты гласит спать, — вот и спите!

По команде «Отбой!» мы забирались на свои койки, но и тогда день еще не закончился. Мы лежали в позе смирно, руки по швам со сжатыми кулаками и большими пальцами на воображаемых брючных швах, пятки вместе, ноги под углом сорок пять градусов, глаза на потолке.

Олдс стоял в центре казармы, положив руки на бедра.

— Приготовились!

Это слово вырвалось не изо рта, и даже не из легких, а откуда-то из глубины души, известной только инструкторам по начальной подготовке и итальянским тенорам.

— Запеееееее… ВАЙ!!!

— От замка Монтесумы до берегов Триполи…! — Сорок пять голосов в первую неделю, потом сорок один, потом тридцать восемь по мере того, как продолжалось лето, выкрикивали «Гимн морских пехотинцев». Не «Гимн Корпуса морской пехоты», а «Гимн морских пехотинцев», — песню, которая принадлежала морпехам.

— Первыми сражаемся за право и свободу, и храним нашу честь в чистоте. — В эти слова, выкрикиваемые в потолок, вкладывалась вся гордость, все стремление, все сердце. — Если армия и флот когда-нибудь заглянут на небесные пейзажи, они увидят, что улицы охраняют морские пехотинцы Соединенных Штатов!

Этот момент в конце исполнения гимна, когда в ушах воцаряется тишина, и я мог слышать, как мои коллеги-кандидаты переводят дыхание, стал моим любимым временем за весь день.

— Чем больше мы потеем в мирное время, тем меньше проливаем крови на войне. Спокойной ночи, кандидаты. — Сержант Олдс всегда говорил «мы», а не «вы». Он гасил свет, оставляя нас в темноте в полной готовности с вращающимся аэродромным маяком, вспыхивающим на стенах.

Седьмого августа я проснулся рано. Обычно я был настолько измотан, что спал до самого утра, но сейчас я был взволнован. В этот вечер начиналось «Горнило». До выпуска оставалась всего одна неделя. Мы потели на утренней тренировке и маршировали в столовую. Теперь взвод функционировал как единый организм, работающий на собственных силах. Мы вышагивали по парадному плацу, выкрикивая свою собственную речевку. Когда мы пересекали мостик, я увидел, что штаб-сержант Карпентер наблюдает за нами с бетонной площадки у входа в столовую. Выглядел он сурово.

Подняв руку, чтобы прервать наше шествие, он жестом пригласил нас подойти ближе.

— Кандидаты, подойдите ближе и слушайте внимательно! — Я ожидал, что нас будут ругать за какой-нибудь воображаемый проступок, например за то, что мы оставили грязь на полу казармы. — Террористы напали на американские посольства в Кении и Танзании. Взорвали их. Эти посольства охраняют морские пехотинцы. Некоторые из моих братьев по оружию — ваших будущих братьев — возможно, мертвы. Это должно вас взбодрить и приучить к запаху крови. Вы все становитесь частью растущей отрасли. А теперь марш в столовую!

Мы жили в информационном вакууме — ни прогнозов погоды, ни бейсбольных матчей, ни анализа уничтожения двух американских посольств.

В очереди за едой кандидаты срочно перешептывались о произошедшем.

— Что это значит?

— Война.

— Чушь собачья. Это ничего не значит. По крайней мере, не для нас. Парни из флота, может быть, и сыграют, но не мы.

— Может быть, со временем.

— Не может быть. Это же не Третья мировая, просто пара взрывов. Мы выпустим по ним несколько ракет, и на этом все закончится. Вот, черт, опять блинчики подгорели.

В десять часов началось «Горнило». После насыщенного дня сержант Олдс, как обычно, заставил нас спеть гимн, но вместо того чтобы погасить свет, мы взвалили на плечи рюкзаки и покинули расположение, чтобы отправиться в десятимильный поход по темному лесу. Олдс больше не кричал; он просто говорил нам, что делать, и мы это делали. Мы двинулись в путь по гравийной дороге двумя колоннами. Я шел рядом с Дэйвом. Он улыбался и насвистывал, неустанно поднимая настроение, и в где-то в глубине души я ожидал, что он начнет скакать. Когда мы свернули с дороги, взвод растянулся в одну колонну по узкой грунтовой тропе. Шли мы параллельно болоту, которое я видел из автобуса, и миновали аэродром, где базировался президентский вертолет «Морпех № 1». Куантико больше не казался тюрьмой.

На рассвете сержант Олдс сказал, что настало время для «Куигли». Я уже слышал о этом; мы все об этом слышали. Бóльшая часть программы подготовки в Школе кандидатов в офицеры успешно держалась в секрете, поэтому каждый день приносил нежелательные сюрпризы, но этот грязный окоп стал иконой подготовки в Куантико, о которой в своих речах вспоминали даже генералы.

Мы бежали трусцой по тропе через лес. После ночи, проведенной в беготне без сна, мы спотыкались даже на половине скорости. Температура уже перевалила за девяносто градусов[15], и моя униформа уже пропиталась пóтом. При каждом шаге фляги бились о бедра, а лямки рюкзака врезались в плечи. Кандидаты вытянулись вдоль тропы, подбадривая друг друга. Задыхаясь, я вышел на поляну и увидел, что тропа исчезает в болоте. Через него тянулся деревянный помост, явно предназначенный не для меня. Мой путь пролегал через грязь под колючей проволокой рядом с помостом.