В понедельник, 24-го марта, взвод медленно двинулся на север, проезжая по полям рядом с дорогой, чтобы обойти все грузовики с припасами, ожидавшие, пока Эн-Насирия будет взята под контроль. Вертолеты для эвакуации раненых продолжали свои мрачные полеты. Мы миновали начало пробки и продолжили путь в одиночестве. Когда хорошо замаскированная батарея морской пехоты выпустила залп из своих гаубиц как раз пока мы проезжали мимо них, я аж подпрыгнул на своем сиденьи. Поля сменились бетонными зданиями и металлическими складами. По обочинам дороги стояли мужчины, некоторые из них издевались, другие бесстрастно наблюдали, но все выглядели угрожающе. Справа от нас горел нефтяной резервуар, выбрасывая в небо яркие языки пламени и черный дым. Взвод пересек мост по железнодорожным путям, и все посмотрели вниз на сгоревшие корпуса иракских танков, все еще стоящие в своих укрытиях.

За последние четыре дня мы видели десятки разбитых иракских машин. Танки, подбитые американскими самолетами, грузовики и зенитные орудия, взорванные на обочинах дорог. Теперь на полосах движения с южной стороны можно было наблюдать больше пораженной техники. Но что-то в ней было не так. Я пригляделся.

— Черт возьми, ганни, это же «Хаммеры»!

Кровавые руки оцарапали двери, оставив жалобные отпечатки; пулевые отверстия покрывали лобовые стекла; вокруг сплющенных передних шин скопилась застывшая кровь, — больше крови, чем, как я думал, может содержать человеческое тело. Это были печальные остатки 507-й армейской ремонтной роты, которая по ошибке въехала в Эн-Насирию, пропустив нужный поворот, и была практически полностью уничтожена боевиками-федаинами. По меньшей мере девять солдат было убито и шестеро захвачены в плен, в том числе рядовой первого класса Джессика Линч. Однако все, что нам было известно в тот день, — это то, что в тех «Хамви» были американцы, и, судя по всему, они погибли.

Мы находились всего в трех километрах к югу от моста. Каждое дерево, каждая стена и каждое здание выглядели враждебно, и в тот момент я впервые в Ираке испытал страх. На фоне белого шума крови, бурлящей в моей голове, было слышно, как мои ноги невольно стучат по полу «Хамви». Колени дрожали, словно швейная машинка; во рту было сухо и липко; все казалось размытым. Я вспомнил военные истории, в которых говорилось о гиперясности во время боевых действий, о том, что в бою видна каждая травинка, каждый оттенок цвета воспринимаются более ярко, более интенсивно, чем когда-либо прежде. Но для меня целые кварталы города превратились в серую муть. Я боялся, что обрабатываю информацию слишком медленно, видя только одну из десятка вещей, которые должен был бы видеть, и чувствовал себя обделенным. Я тоже хотел гиперясности.

Где-то перед нами загремели пулеметы. В поля по бокам дороги падали минометные мины, оставляя в воздухе коричневые столбы пыли; половину шоссе загромождали обломки. Мы ускорились, перелетев через разделительную полосу, чтобы ехать на север по соседней полосе движения.

— Каким образом мы за полчаса угодили из тихих полей вот в это? — спросил Уинн, выруливая левой рукой, а правой выставляя винтовку в открытую дверь.

Я задавал себе тот же вопрос.

— Самый южный город на пути в Багдад! Мы именно там, где они нас хотят видеть!

Радиосообщения о выстрелах и подозрительной активности прекратились, когда мы вошли в водоворот стрельбы и движения. Было слишком много всего, чтобы сообщать по рации. Впереди артиллерийских батарей и тыловых частей, но все еще позади пехотных подразделений у мостов, мы попали под обстрел из стрелкового оружия из пальмовых рощ вдоль дороги, что означало, что пехотинцы впереди были окружены. Наконец, мы проехали мимо машин морпехов, выстроившихся в шеренгу на шоссе, и увидели пехотинцев, растянувшихся по полям в неглубоких окопах. На южном конце моста, ведущего к «Аллее засад», мы повернули налево и свернули под прикрытие небольшого грунтового участка, окруженного пальмами.

Моей первой реакцией было смеяться. Мы наткнулись на съемочную площадку фильма о войне во Вьетнаме. Нас окружали густые зеленые пальмы, а по бокам поляны тянулась изгородь из засохших листьев. Повсюду раздавался звук выстрелов, и морпехи бегали туда-сюда, пригнувшись. Над головой гудели вертолеты «Кобра», запуская НУРСы в здания на другом берегу реки. Я почти ожидал, что сейчас из-за деревьев донесется мелодия «Счастливый сын»[94].

На поле через дорогу упал артиллерийский снаряд. Он перебил линии электропередач, которые отскочили и затрещали в воздухе, словно разъяренные змеи, разбрасывая искры. Раненые морские пехотинцы падали, и над огнем раздавались крики: «Санитар!».

Роты «Альфа» и «Чарли» продвинулись к берегу реки, и мы слушали оглушительный рев вылетающих снарядов, когда они обрушились на позиции противника на противоположном берегу. Рота «Браво» осталась на месте, ожидая инструкций. Я подбежал к забору из пальмовых листьев и проскользнул через него, чтобы переговорить с морскими пехотинцами, окопавшимися на той стороне. Их позиции были обращены на юг и запад, охраняя наши фланги. Перед ними, лежа на боку, гнил буйвол, ставший жертвой перекрестного огня. Я нашел их взводного, притаившегося в яме с винтовкой и радиостанцией, который мне сообщил, что его взвод из состава роте «Фокс» 2/8-го полка. Они находились под обстрелом весь день, и он предупредил меня, чтобы я не ходил так, как я ходил.

— Они в деревьях, приятель! Эти ублюдки, сука, везде, и они еще и стрелять умеют!

Вьетнам.

Я вернулся на стоянку и получил приказ снять со своих «Хаммеров» все ненужное оборудование. Когда тактическая группа «Тарава» атакует Эн-Насирию через мост, мой взвод должен был мчаться за ними, чтобы эвакуировать раненых. В воздухе летало слишком много гранат от РПГ, чтобы вертолеты могли летать над городом, поэтому вся эвакуация раненых должна была проходить по земле. Планирование эвакуации морских пехотинцев, которые сейчас ходили, разговаривали со своими товарищами и готовились к атаке, навевало мрачные мысли. Пока мы работали, сливая лишнее топливо и оборудуя машины дополнительными носилками и медицинскими принадлежностями, по другую сторону дороги, в грязи, взрывались минометные мины, осыпая тротуар комками глины и стучащими камнями. Я стоял и разговаривал с сержантом Патриком, когда какой-то металлический предмет перелетел через ограждение и с грохотом ударился о заднюю часть его «Хаммера», отскочив в кузов.

— Граната! — раздался крик, и мы бросились на землю, ожидая взрыва. Ожидание затянулось, и когда взрыва не последовало, мы с Патриком поднялись и заглянули в заднюю часть автомобиля. Внутри лежал острый осколок, не совсем безобидный, но это была не граната. Все рассмеялись. Во время боевых действий эмоции настолько зашкаливают, что забавные события становятся уморительными. Иногда, в разгаре перестрелки, я видел, как морские пехотинцы маниакально хохотали.

Вертолеты продолжали обстреливать кварталы города на противоположном берегу реки. Морские пехотинцы ликовали, когда над ними медленно пролетал вертолет «Хьюи», обстреливая набережную из установленного в боковой двери пулемета Гатлинга, и от зданий отлетали куски кирпичной кладки. Вертолеты «Кобра» быстро пикировали, выпуская неуправляемые ракеты из своих контейнеров, а затем поднимались под безумным углом и мчались обратно к позициям морских пехотинцев. Низко над рекой, устрашая всех, прогремел истребитель F/A-18 «Хорнет». Когда серая стрела пронеслась мимо, я увидел голову летчика в кабине. Самолет поднялся в воздух, выполнив поворот, за которым последовали клубы дыма и цепочки трассеров. Вот и все, что касается устрашения.

На Эн-Насирию опустился сумрак. Для нас это означало только то, что трассирующие пули стали лучше видны. Обещанная атака через мост не состоялась, и мы приготовились провести ночь на плацдарме. Я разделил взвод пополам, чтобы обеспечить охранение и выкопать окопы. Едва разведчики начали копать, как пришло распоряжение выдвинуться на три километра южнее и присоединиться к ПТГ-1 для безумного ночного рывка через «Аллею засад».