Слева от нас в темноте горела пятиэтажная фабрика. Пламя вздымалось высоко в небо. Огонь не потрескивал, а ревел, высасывая кислород из окружающего воздуха. Я укутался в пончо и улегся на гравий возле переднего колеса, чтобы защититься от мерцающего света.

Это был сон проклятых. Я плыл в подземном мире снов, воспоминаний и внезапных пробуждений. Совещание взвода, огненные шары, прерывистое дыхание. Выстрел; синие машины; танки поблизости. И огонь, горящий, ревущий, отбрасывающий на пальмы пляшущие тени.

Меня разбудил Кристесон.

— Прошло три часа, сэр. Патруль возвращается.

Я сел и потёр голову, стряхивая с волос гравий.

— Какой патруль?

— Третья группа, сэр. Они отправились проверить тот танк.

— О чем ты, черт возьми, толкуешь?

Внизу по дороге, возле крайнего «Хаммера» взвода, в темноте тихо переругивались сержант Ловелл и Док Брайан. Вокруг них на асфальте сидели бойцы разведгруппы, снимая промокшие, грязные ботинки и штаны. Парни выглядели так, будто бродили по пояс в воде.

Стинторф взглянул на меня.

— Эта чертова штука, наверное, простояла там десять лет, сэр. Даже если бы они захотели, они не смогли бы выехать из этого болота.

Постепенно до меня дошло. Некоторые из моих снов не были снами. Оперативный сержант роты подошел ко мне и попросил отправить группу Ловелла на разведку иракского танка, который был замечен в соседней пальмовой роще. Я отвел сержанта Ловелла в сторону и спросил его, что произошло.

— Оперативный сержант пришел и сказал нам пойти посмотреть на какой-то чертов танк в роще. Я ответил ему, что мимо него уже проехала половина чертовой дивизии, и что я принимаю приказы только от вас и сержанта Уинна.

Я кивнул, понимая, к чему он клонит.

— Тогда он ушел и вернулся через пару минут. Сказал, что поговорил с вами и вы дали добро. Мы сели на машины и поехали.

Я отдал приказ, даже не осознавая этого.

— Сержант Ловелл, он пришел ко мне, но я был в бреду и думал, что это сон. Прости.

Когда я вернулся к «Хамви», ганни Уинн сидел у радиостанции.

— Я схожу с ума, Майк. Схожу с ума, черт возьми.

Голос капеллана звучал монотонно, но я не обращал на него внимания. Я был сосредоточен на паре запыленных боевых ботинок, стоящих по бокам винтовки М4, воткнутой дулом в грязь. Хорсхэд был мертв. Ранее в тот день мы слышали слухи о том, что 5-й полк морской пехоты вступил в перестрелку. Хорсхэд был ранен, тяжело ранен или эвакуирован, — каких-либо дополнительных подробностей не было. Но он не мог быть убит. Первые сержанты не гибнут в бою; это удел капралов и лейтенантов. К тому же Смит — фамилия распространенная. В морской пехоте, наверное, служили сотни Смитов, возможно, даже несколько первых сержантов Смитов. Но нет, первый сержант Эдвард «Хорсхэд» Смит, легенда разведки, проходящий службу в пехоте перед уходом в отставку, был мертв.

Я присоединился к многим другим морским пехотинцам-разведчикам на вечерней поминальной службе на поле на юго-восточной окраине Багдада. Вокруг нас свою боевую мощь собрала вся 1-я морская дивизия. Повсюду вповалку спали морские пехотинцы, другие крутили гаечные ключи на «Хамви», чистили оружие или склонялись над огромными картами, углы которых были прижаты кирпичами. Мы не собирались все вместе с тех пор, как покинули Кувейт. После почти трех недель перемещений по Ираку, словно отдельные ручейки воды, дивизия собиралась вместе, готовясь затопить столицу врага. Это была пауза, а не остановка. Вдали над пальмами возвышались минареты Багдада.

Каждый по по очереди говорил, каким великим морским пехотинцем был Хорсхэд, каким великим мужем, отцом и человеком. Мы склонили головы в молчании и спели песнь, которую я не запомнил. Я смотрел на ботинки. Когда мужчина просыпается утром, он надевает ботинки, зашнуровывает их и завязывает, рассчитывая снять их снова вечером. Хорсхэд прожил этот день, не зная, что надевает обувь в последний раз. Возможно, я тоже уже надел ботинки в последний раз. Когда церемония закончилась, я медленно побрел обратно в взвод, благодарный за время, проведенное в одиночестве в темноте. Слабые следы трассирующих пуль поднимались в небо, слишком далеко, чтобы их было слышно.

На следующий день, 8-го апреля, полковник Феррандо созвал своих офицеров в штаб батальона для инструктажа по боевой задаче. Мы провели утро, слушая новости BBC и наблюдая за столбами дыма, поднимающимися над Багдадом. Армейцы начали смелый «грозовой натиск» из международного аэропорта Саддама в центр города, и сопротивление оказалось меньше, чем ожидалось. Морские пехотинцы готовились начать свое наступление, форсировать реку Дияла и войти в город с юго-востока. Новости казались нереальными. Часть меня думала, что мы никогда до этого не дойдем; американские танки никогда не въедут в один из величайших городов Ближнего Востока. Я смеялся в Кувейте, когда генерал Мэттис говорил об использовании разведчиков в качестве ударных пехотных подразделений во время финального штурма города. «Это просто гипербола для ланс-капралов, — думал я тогда. — Этого никогда не произойдет». Но это происходило. Я наклонился ближе, чтобы узнать о нашей роли в кульминационном моменте войны.

— Джентльмены, как большинство из вас знает, начался штурм Багдада, — сообщил Феррандо. И пока он подробно рассказывал о захвате американцами столицы Ирака, я любовался его униформой. Она выглядела отглаженной; гладко выбритое лицо полковника сияло в солнечном свете, а волосы были аккуратно причесаны. Я по сравнению с ним выглядел так, как будто пришел на встречу прямо из картонной коробки под мостом. Дни, проведенные в поту и грязи, сделали мою форму жесткой, ногти были черными, как уголь, и я чувствовал, как пальцы моих ног сдавливаются в носках ботинок. Ночью я спал в спальном мешке, высунув голову наружу, потому что не мог выносить запах собственного тела.

Полковник подтвердил, что дивизия будет атаковать город через реку Дияла. У генерала Мэттиса существовала только одна главная забота — в Баакубе, всего в пятидесяти километрах к северо-востоку от Багдада, находился штаб 41-й бронетанковой бригады дивизии «Аль-Нида» Республиканской гвардии, танки которой могли ударить во фланг 1-й дивизии морской пехоты менее чем через час после выхода из своей базы. И вот тут-то мы и должны были вступить в дело.

Майор Уитмер огласил боевую задачу: «В 14:00 время Зулу 1-й разведывательный батальон атакует на север, в направлении Баакубы, с задачей обнаружения и идентификации сил противника с целью обеспечить дивизии уяснение обстановки. Быть в готовности к уничтожению целей по мере их появления. Мы соединяемся с легкой моторизованной разведротой (LAR) в точке “ноль-ноль север”, а затем продолжаем продвижение до точки “три-ноль” север».

Пока полковник Феррандо и майор Уитмер продолжали совещание, предназначенный в основном для командиров рот, я изучал карты. Точка с координатами «ноль-ноль север» была отмечена на карте примерно в двадцати пяти километрах к северу от нас. Это означало, что нам предстояло проехать пятнадцать миль без сопровождения до легкой разведроты с позывным «Боевая свинья». Она располагалась по обеим сторонам дороги на самой северной границе полосы американского наступления, которая как раз и проходила через точку с координатами «ноль-ноль север». Мы должны были соединиться с ними и атаковать на север еще на тридцать километров до города Баакуба. На карте было указано, что к югу от города шоссе раздваивалось — левая ветвь поворачивала на запад и шла параллельно реке на западной стороне Баакубы, а правая ветвь продолжалась прямо на север по восточной окраине города. В последующие месяцы этот город станет частью района, получившего название «суннитского треугольника», с его повстанцами, вооруженными гранатометами, и взорванными американскими «Хаммерами». Но восьмого апреля 2003 года это был еще просто Баакуба, небольшой город к северу от Багдада, в котором аванпост Республиканской гвардии еще не испытал на себе всю мощь американских сухопутных войск. Первый разведывательный батальон собирался изменить это.