— Это граната от гранатомета, сэр. Она была выпущена, но не взорвалась, — сказал Колберт, отступая от боеприпаса.

— Выглядит довольно нестабильной, — ответил я. Мне хотелось шептать, как будто громкий шум мог поглотить нас всех в огненном шаре.

— Поправка, сэр: очень нестабильной. Мы не можем просто оставить ее здесь, чтобы саперы занялись ею через неделю или месяц. В этом доме живут дети. Я могу подорвать ее. — Колберт хладнокровно посмотрел на меня.

Я знал, что он может ее подорвать. Я также знал, что для нас это было явно против правил. Мы могли пометить боеприпасы, сосчитать их и сфотографировать, но мы не могли их взрывать. Слишком много морских пехотинцев теряли пальцы и глаза из-за нестабильных взрывчатых веществ. Но это был двор семьи. Половина деревни собралась у ворот, чтобы посмотреть, как американцы творят свое волшебство. На кон была поставлена наша репутация. Не личная гордость — такая незрелость приводила лишь к гибели людей, — а репутация морских пехотинцев США как силы, привносящей добро в жизнь этих людей. Один конкретный акт доброй воли перевешивал тысячу обещаний, встреч и оценочных групп.

— Бери C-4, Колберт, и делай свое дело. И если ты оторвешь себе руку, то, клянусь Богом, я сам отрублю тебе другую, — сказал я.

— Есть, сэр!

Мы собрали растущую толпу за пределами двора, пока сержант Колберт и его группа готовили накладной заряд для взрыва гранаты от РПГ. Он слепил кусок пластичной взрывчатки в диск размером с серебряный доллар и вставил в него детонатор. Взяв заряд C-4 в одну руку, а в другую — тридцатиметровую запальную трубку, Колберт вместе с сержантом Эспера вошли во двор и осторожно подошли к опасной гранате, предварительно затянув ремешки под защитными шлемами и плотно застегнули бронежилеты. Когда они подошли к гранате, то опустились на руки и колени, а затем на живот, медленно проползя вперед, и протягивая за собой детонирующий шнур. Весь взвод замер, когда Колберт засунул заряд в дыру, пробитую гранатой в дерне. Поскольку боеприпас был выпущен, он находился на взводе и мог взорваться в любой момент. Сержант прижал заряд к корпусу гранаты, а затем утрамбовал сверху землю, чтобы усилить эффект взрыва, после чего Колберт и Эспера повторили свой подход в обратном порядке — сначала ползком, затем на коленях, и, наконец, быстро возвращаясь назад к ожидающему взводу.

— Не нужно рубить мне руку, сэр. — Колберт улыбнулся и поджег запал. Морские пехотинцы махнули иракцам, чтобы те присели на корточки.

Колберт тихо ждал, глядя на часы, а затем крикнул:

— Взрыв!

За стеной выстрелил гейзер грязи, обрушив дождь камешков на двор и подняв на улице облако пыли. Местные жители на мгновение прижались к земле, а затем разразились аплодисментами. Сержант Колберт и я вошли во двор, ища разбросанные кусочки взрывчатки C4, которые могли бы свидетельствовать о неполном взрыве. Их не было. Место, где ранее находился боеприпас от РПГ, было отмечено воронкой, а от самой гранаты остались только крошечные кусочки металла.

Ибрагим и хозяин дома подошли к нам.

— Спасибо. Спасибо. Пожалуйста, зайдите к нам и выпейте чаю. Сегодня вы наши гости.

Колберт едва заметно улыбнулся и уступил мне.

— Сэр, у меня есть группа, о которой я должен позаботиться. Вы наш дипломат. — Он вернулся к своим людям, которые теперь «давали пять» иракским мальчишкам, надевшими очки-авиаторы, одолженные у морских пехотинцев.

Я объяснил, что нам нужно посетить другие города и выполнить другие задания. Ибрагим понял и пригласил нас вернуться в Калат Абдель-Джасади в любое время. Выезжая из города, я почувствовал, что мы достигли чего-то бóльшего, чем просто взорвали одну оставшуюся гранату.

Настало время для главного события патруля. Надпись «парк развлечений» на карте меня интересовала с тех пор, как я впервые заметил ее несколько дней назад. Большинство американцев ассоциировали Ирак с пустынями и камерами пыток, а не с каруселями и американскими горками. Сообщения о том, что федаины действовали с территории парка и что в том же месте мог находиться один из дворцов Саддама, только подогревали мой интерес. Оставалось шесть часов дневного света, достаточно времени, чтобы ответить на первоначальные запросы батальона и спланировать на эту ночь активные пешие патрули. Но, конечно, план изменился. После того как мы покинули Калат Абдель-Джасади, батальон приказал нам вернуться на электростанцию не позднее конца вечерних навигационных сумерек — настоящей темноты, которая наступает примерно через час после захода Солнца. В сердцах я ударил кулаком по приборной панели, но в ответ по рации спокойно подтвердили приказ. Учитывая время, необходимое для возвращения на базу, на разведку парка развлечений оставалось менее пяти часов.

Спешить было нельзя. Спешить — значит рисковать быть неосторожным и совершить потенциально смертельные ошибки. Мы должны были подойти к этой операции настолько методично, насколько было можно. Учитывая дневной свет и многолюдность района, я решил, что бессмысленно пытаться проникнуть в парк незаметно. Лучше подъехать прямо к нему, выбрать безопасное место и некоторое время понаблюдать за ним, прежде чем решать, что делать дальше.

Парк от дороги отделяло искусственное озеро длиной почти в милю. Чтобы попасть в парк, посетители переходили через бетонный мост, расположенный примерно в середине озера. Поскольку с севера и юга парк развлечений граничил с болотами, а с запада протекал Тигр, он представлял собой своего рода остров, географически и психологически отделенный от Багдада. Над парком возвышалась башня, выглядевшая как уменьшенная и более убогая версия сиэтлской башни «Спейс-Нидл», технического чуда начала 1970-х годов, постепенно приходящего в упадок. Основание башни окружали променады и амфитеатры; над некогда ухоженными кустарниками и пальмами возвышался деревянный каркас американских горок. Все было покрыто пылью коричневого цвета, облупившейся краской и выцветшими фресками с пиратскими персонажами Диснея. Глядя в бинокль, я представлял себе толпы людей и разноцветные воздушные шары, и никак не мог решить, было ли это самое обнадеживающее место, которое я видел в Ираке, или самое унылое. В конце концов, я остановился на последнем.

Взвод распределился вдоль берега озера, осматривая парк с помощью зрительных труб, биноклей и прицелов винтовок. Я планировал вести наблюдение в течение часа. Вместе с ганни Уинном мы как раз обсуждали целесообразность входа в огромный парк силами всего в двадцать два морских пехотинца, когда к нашей позиции подъехал и остановился потрепанный красный «Фольксваген». На него сразу же нацелилось десять винтовок. Я повернулся, чтобы посмотреть, продолжая наш разговор.

— Это необитаемый остров. Они могут отрезать нас, и мы должны быть к этому готовы, — произнес Уинн. Он не был против входа в парк, просто хотел убедиться, что все продумано заранее.

— А как насчет того, чтобы разместить на башне снайперскую команду? — спросил я. — Они могли бы наблюдать за нами повсюду и координировать поддержку с воздуха.

— Плохая идея, сэр. Там они будут уязвимы, и нам придется высадить одну из разведгрупп только для того, чтобы обеспечить безопасность у основания башни. Тогда нас останется пятнадцать человек. Нет, лучше держаться вместе.

Я не собирался противоречить Уинну в вопросах снайперской тактики. Перед каждым боевым выходом я выдвигал дюжину идей, а он отвергал одиннадцать из них. Затем он предлагал дюжину улучшений, и теперь уже я отвергал одиннадцать. Такой процесс отбора помогал нам придумывать наилучший план.

— Сэр, ганни, лучше подойдите сюда, — позвал доктор Брайан со своего места рядом с машиной.

На водительском сиденье сидела женщина средних лет, беспомощно махая обеими руками через окно. За ней я увидел мужчину, бесстрастно сидящего на заднем сиденье. Я подошел к машине и почувствовал запах инфекции.

На переднем пассажирском сиденье полулежала девочка-подросток, лет тринадцати. Ее нога была в гипсе. Она стоически, почти застенчиво, улыбалась, но ее губы дрожали, а в глазах светилась боль. Миш сказал, что ее зовут Сухар, более недели назад она была ранена взрывом бомбы. Иракские врачи наложили ей гипс на ногу, но дальнейшего лечения она не получала. Ее родители надеялись пройти через американские контрольно-пропускные пункты, чтобы найти больницу, но увидев нас на обочине дороги, решили остановиться.