Во время учебы на первом курсе в Дартмуте, из сухопутных войск мне пришло письмо, в котором было обещано оплатить учебу в аспирантуре. В аналогичных письмах, полученных от ВМС и ВВС, было обещано то же самое, плюс содержалось обещание дополнительно обучить специальным навыкам и отправить на специальную подготовку. Корпус морской пехоты не обещал ничего. В то время как другие виды Вооруженных сил перечисляли преимущества своих родов войск и служб, Корпус спрашивал: «Есть ли у вас то, что нам нужно?». Поэтому я решил: если я собирался служить в армии, то должен был стать морским пехотинцем.

За несколько месяцев до этого я увидел в столовой плакат с рекламой выступления Тома Рикса. Тогдашний корреспондент газеты Wall Street Journal в Пентагоне, Рикс недавно написал книгу о морской пехоте, и я просидел почти всю ночь, читая ее. Прийдя пораньше, чтобы занять хорошее место, я слушал, как Рикс объясняет культуру Корпуса и состояние военно-гражданских отношений в США. Его отзыв о морской пехоте, — или, по крайней мере, моя интерпретация этого отзыва, — был восторженным. Корпус морской пехоты оставался последним бастионом чести в обществе, местом, где молодые американцы учились работать в команде, доверять друг другу и самим себе и жертвовать собой ради принципов. Услышав подобное от вербовщика, я бы отнесся к этому скептически, но здесь был журналист, то есть беспристрастный наблюдатель.

В зале собралась обычная смешанная группа студентов, преподавателей и выпускников. После выступления поднялась молодая профессорша.

— Как вы можете поддерживать присутствие курсов ROTC[6] в таком месте, как Дартмут? — спросила она. — Это ведет к милитаризации кампуса и ставит под угрозу нашу культуру терпимости.

— Неверно, — возразил Рикс. — Это ведет к либерализации армии.

Он объяснил, что в демократическом обществе военные должны являться представителями народа, а сама армия должна отражать все лучшее, что есть в американском обществе, а не стоять в стороне от него. Журналист употреблял такие слова, как «долг» и «честь», без оттенка цинизма, а такое я не часто слышал в Дартмуте.

Его ответ окончательно утвердил меня в решении подать летом, между младшим и старшим курсами колледжа, заявку на прием в Школу кандидатов в офицеры морской пехоты (ШКО). Конечно, над идеей вступить в Корпус на спор или после просмотра кинофильма я бы посмеялся, но мой собственный выбор был почти таким же произвольным — пусть я и пришел к этому решению в основном самостоятельно, окончательно стать морским пехотинцем меня убедил Том Рикс своим часовом выступлении холодным вечером в Дартмуте.

Но даже вступление в ряды морской пехоты уже не казалось таким безумным, как поколению моих родителей. Это был 1998 год, а не 1968-й. Соединенные Штаты получали дивиденды от мира после Холодной войны. Ученые говорили о «конце истории», свободных рынках, распространяющих процветание по всему миру, и смерти идеологии. Мне предстояло вступить в ряды Вооруженных сил мирного времени. По крайней мере, именно так я рассуждал, когда сообщал новость родителям. Они были удивлены, но поддержали меня.

— Морская пехота, — сказал мой отец, — научит тебя всему тому, чему не смогу научить тебя я, потому что слишком сильно тебя люблю.

База морской пехоты в Куантико расположена вдоль шоссе № 95, раскинувшись на тысячах акров соснового леса и болот в тридцати милях к югу от Вашингтона. Наш автобус с грохотом въехал в ворота, и мы проехали мимо рядов облупившихся складов и кирпичных зданий, обозначенных только номерами. Выглядели они как остатки какого-то вымершего промышленного производства, или как заколоченные мельницы на берегу реки в каком-то городке в Нью-Гэмпшире.

— Это место похоже на Дахау. Господи, а где же печи? — Это высказывание, произнесенное кем-то из сидящих в конце автобуса, вызвало лишь несколько вымученных смешков.

Мы ехали все дальше и дальше по территории базы — по краю болота, вдоль миль деревьев, достаточно далеко, чтобы почувствовать, что здесь нас могут убить и никто никогда об этом не узнает. Безусловно, такого эффекта и добивались. Когда, наконец, пневматические тормоза зашипели и дверь распахнулась, мы оказались посреди плаца размером с три футбольных поля, который окружали строгие кирпичные казармы. С краю висела табличка с надписью: «ШКОЛА КАНДИДАТОВ В ОФИЦЕРЫ КОРПУСА МОРСКОЙ ПЕХОТЫ США. DUCTUS EXEMPLO». Вспомнив курс латыни, я узнал девиз: «Лидерство примером».

Я надеялся, что сейчас в автобус ворвется сержант-инструктор в шапке медведя Смоки и прикажет нам встать на желтые отметки — момент прибытия новобранцев в учебный лагерь морской пехоты в Пэррис-Айленде, штат Южная Каролина, увековечен в поп-культуре. Но это была Школа кандидатов в офицеры, и отсутствие театральности меня разочаровало. Розовощекий морпех с планшетом сверился со списком по номерам социального страхования, а затем вручил каждому из нас по карандашу, сказав, что нам предстоит заполнить еще много документов.

В течение двух дней мы переходили из очереди в очередь, чтобы подстричься, получить снаряжение и пройти ряд физических тестов. Кандидаты, вернувшиеся после отчисления из предыдущих классов Школы, объяснили такой распорядок: расписание составлено таким образом, чтобы свести к минимуму число тех, кто отчисляется из-за высокого кровяного давления. На третий день, когда физические тесты были завершены, наступал черед молотка (медицинского).

Спали мы в казарменных помещениях по пятьдесят коек в каждой. Там, вечерами перед началом собственно Школы, я получил свой первый урок морпеховского esprit de corps[7]. Оказывается, Школа кандидатов в офицеры — это конкуренция. Поскольку в мирное время Корпусу морской пехоты требуется строго определенное количество офицеров, то необходимо выпустить определенное число кандидатов, остальные же обрекались на провал. Я полагал, что это заставляет нас конкурировать друг с другом, но кандидаты, которые уже были отчислены или служили рядовыми морскими пехотинцами, поделились своими знаниями с остальными.

Корпус — это служба флота, с морской лексикой. Двери — это люки, стены — переборки, а полы — палубы. На плакатах в Куантико, за много миль от моря, написано: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА БОРТ». Нас также учили более заумному языку морской пехоты. Ботинки для бега назывались «скороходы», наши фонарики, которые в Школе носились на боку, были «диверсантами». Пока мы смущенно переглядывались, один из бывших морских пехотинцев рассмеялся.

— Просто подождите, пока не попадете на флот, — сказал он нам. Три различных предмета снаряжения были известны как «ослиный член» — радиоантенна, банник для чистки минометных труб и воронка для заправки «Хаммеров».

Поначалу самым сильным впечатлением от Куантико, помимо его изолированности, была его вневременность. Оглядывая казарму, я вполне мог представить себе Франклина Рузвельта в Белом доме. Никакого пластика, никакой рекламы, никаких ярких цветов — только двухярусные металлические койки, зеленый линолеум на полу, кирпичные стены и голые лампочки над головой. Единственным украшением был лозунг из букв высотой в два фута, нанесенных по трафарету вдоль всей стены: ЧЕСТЬ, МУЖЕСТВО, ПРЕДАННОСТЬ. У меня уже возникло ощущение, что морская пехота — это отдельный мир, и что то, чем мы будем заниматься в Школе кандидатов в офицеры, будет отделено от всей моей остальной жизни.

Когда другой кандидат притащил и поставил деревянную тумбочку рядом с моей уселся, я был рад компании.

— Я Дэйв Адамс, — протянул он руку.

Дэйв играл в футбол в команде колледжа «Уильям и Мэри», а его брат учился в Дартмуте. Искренняя улыбка этого парня сразу же мне понравилась.

— Ну и что ты думаешь? — Я постарался задать вопрос с меньшим трепетом, чем чувствовал сам.

Дэйв улыбнулся и ответил:

— Думаю, нас ждет дерьмовое лето. Но я с детства хотел стать морским пехотинцем. Как там говорится? «Боль проходит; гордость остается навсегда».