Позже той ночью я прошелся по позициям своего взвода, чтобы проверить, как там мои морпехи. После полуночи в радиусе ста миль не было никакого окружающего света и, вероятно, не более трех десятков двигателей внутреннего сгорания. Воздух был настолько прозрачным, что патрулирующие морпехи сообщали о свете фар или костров на горизонте, а потом понимали, что наблюдают за восходом звезд.

Первой моей остановкой стала минометная позиция, где я обнаружил штаб-сержанта Марина, который дежурил, пока его пехотинцы спали.

— Добрый вечер, сэр, — поприветствовал он.

— Хорошие новости. Послезавтра мы летим на север. Только третий взвод и мы, а также некоторые другие подразделения наземного боевого формирования экспедиционного батальона. Более подробная информация будет завтра.

Марин воспринял новость быстрым кивком и наклонился, чтобы сплюнуть на песок струйку табачного сока.

— Хорошо. Чем быстрее мы их убьем, тем быстрее вернемся домой.

— А что произошло со всеми этими разговорами о «золотых воспоминаниях и отсутствии призраков»?

— То время в прошлом. Теперь мы вовлечены в дело. Больше не нужно молиться о мире. Теперь нужно стрелять, чтобы убивать. Сражаться, чтобы победить.

Я дрожал и надеялся, что морпех спишет это на ветер. Потом сменил тему.

— Читаешь сейчас что-нибудь стóящее? — Марин был заядлым библиофилом, и мы часто обменивались книгами.

— Забавно, что вы спрашиваете об этом, сэр, забавно… — Он потянулся в рюкзак и достал книгу в мягкой обложке. В лунном свете я прочитал на обложке «Редьярд Киплинг». — Я не очень люблю поэзию, но этого почти достаточно, чтобы обратить меня в свою веру:

— Если меня ранят, штаб-сержант, и вы, ублюдки, оставите меня на равнинах Афганистана, я всажу последнюю пулю вам между лопаток, прежде чем всажу ее себе в голову, — ответил я.

Марин рассмеялся и выпустил на песок еще одну струю коричневой слюны.

— Думаю, так и будет, сэр. — Он сделал паузу и добавил: — Даже Хэдсолл мог бы это сделать.

Я продолжил движение вдоль позиции, чтобы увидеть остальной взвод. Луну окружал белый ореол, похожий на радужную оболочку вокруг зрачка, и лунный свет отбрасывал мою тень на светящийся песок, снова напоминая мне о новом снеге. Обычно я страдал от двадцатифунтового бронежилета[52], но сейчас это было единственное, что не давало ледяному ветру подобраться к моей коже. Я представил себе, как холодный воздух срывается с ледников высоко в Гиндукуше и мчится по милям пустыни без единого деревца, чтобы его замедлить.

Один из моих пулеметных расчетов окопался во взводе Патрика, закрепившись на дальнем фланге роты. Они находились в центре позиции отделения сержанта Эсперы, бывшего коллектора, с которым я прилетел в Пакистан на операцию группы «Меч». Каждый вечер на несколько часов Эспера превращал одну из своих стрелковых ячеек в общественный центр роты, варил кофе и обсуждал со всеми желающими вопросы дня. Я проскользнул в окоп, и Эспера ввел меня в курс ночной дискуссии.

— Сэр, мы говорим о Линде. Эти ребята, — он кивнул на других морпехов в ячейке, — считают его борцом за свободу.

Джон Уокер Линд, так называемый американский талиб, был схвачен за неделю до этого в тюрьме Калайи-Джанги на севере Афганистана. Теперь он был заключен в металлический контейнер в нескольких сотнях ярдов от норы Эсперы.

— А что думаешь ты? — спросил я Эсперу.

— Предатель. И самый жестокий. Он отвернулся от общества, которое его воспитало, которое дало ему свободу и идеализм, чтобы следовать своим убеждениям.

— Но в чем его преступление? — спросил я у Эсперы, с удовольствием играя в адвоката дьявола. — Ну, кроме того, что он оказался не в том месте и не в то время?

— Вступление в Талибан… Утверждает, что является членом «Аль-Каиды». Черт, сэр, если вам и этого мало, его приятели убили морского пехотинца! — Майк Спанн, сотрудник ЦРУ и бывший капитан морской пехоты, был убит вскоре после допроса Линда. — Если бы моя бабушка убила морского пехотинца, она была бы в моем списке!

Эспера снова стал серьезным.

— Мы — молодые американцы, которые делают то, что нам велели демократически избранные лидеры нашей страны. А он воюет против нас. Почему это так трудно понять? А пресса уже жалуется на то, как с ним обращаются. Ему тепло, он в безопасности, он ест три раза в день и спит всю ночь. Есть ли это у меня? Есть ли это у моих людей?

— Их свобода высказывать глупые мнения — это часть того, за что мы боремся, — сказал я. Было уже далеко за полночь, а мне нужно было проверить еще несколько позиций, поэтому я вылез из окопа, когда Эспера и другие ребята возобновили свои дебаты.

Дальше вдоль позиций, посреди посыпанной гравием равнины у конца взлетно-посадочной полосы, я подошел к другому окопу, осторожно заходя с тыла и прислушиваясь к паролю. Это был расчет реактивных гранатометов, и в нем должно было находиться два морпеха. В лунном свете я разглядел три головы, чьи силуэты выделялись на фоне неба. Я сполз в окоп с гулким шорохом каскада грязи. Генерал Мэттис, прислонившись к стенке из мешков с песком, разговаривал с сержантом и ланс-капралом.

Это было настоящее лидерство. Никто не стал бы сомневаться в Мэттисе, если бы он спал по восемь часов каждую ночь в отдельной комнате, чтобы каждое утро его будил помощник, который гладил бы его униформу и разогревал его пищевой рацион. Но он был там, посреди морозной ночи, на линии фронта со своими морскими пехотинцами.

Генерал спросил гранатометчиков, есть ли у них какие-либо жалобы.

— Только одна, сэр. Мы еще не успели никого убить.

Мэттис похлопал его по плечу. Я слышал, что он генерал старой закалки, что он ценит в своих солдатах агрессивность больше, чем любое другое качество.

— Обязательно, молодой человек. Обязательно. Когда эти ублюдки впервые столкнутся с морскими пехотинцами Соединенных Штатов, я хочу, чтобы это стало самым травматичным опытом в их жалкой жизни.

В предрассветной темноте завывали турбины. Чистая потенциальная энергия, нарастая и накапливаясь, обещала перейти в кинетическую в громовом галопе на север. Голубое статическое электричество закрутилось на лопастях винтов, когда взвод начал забираться на борт. Я прошел вперед, в пространство между креслами летчиков, и подключился к переговорному устройству. Мы встретились накануне вечером, чтобы отработать нашу задачу, поэтому говорить было особо не о чем. Единственная задача командира взвода во время такого полета — следить за навигацией экипажа и убедиться, что летчики высадят нас в нужном месте. Также полезно иметь некоторую ситуационную осведомленность за пределами вертолета на случай, если «птичка» будет вынуждена сесть и морпехам придется отстреливаться от бедра.

Как всегда, взлетели мы нерешительно. Большой «Супер Стэллион» раскачивался взад-вперед, набирая высоту. Нас окутало облако пыли, поднятое бешеным вращением винтов. Внезапно обнаружив свою цель, вертолет опустил нос, и мы пронеслись сквозь туман, снова увидев горизонт и набирая скорость. За нами последовали еще два «борта».

Летели мы низко, поднимаясь и опускаясь вместе с контуром высот. Наш пункт назначения находился в ста милях к северу, недалеко от Кандагара, в ста милях от ближайших американцев. Я достаточно читал об Афганистане, чтобы понять, что у вертолетов там была неинтересная история. Советы изматывали моджахедов, пока ЦРУ не представило им ракеты «Стингер» и это не переломило ход войны. «Стингер» достаточно мал, чтобы поместиться на спине осла, и нацеливается на горячий выхлоп самолета. В 1986 году афганский командир по имени инженер Гаффар выпустил первые за всю войну «Стингеры» и сбил три советских вертолета «Хайнд»[53] в небе под Джелалабадом.